Прошедшие годы заставляли смотреть на свою старую работу по-новому, будто на чужое произведение. И, глядя как на чужое, Василий Дмитриевич вдруг осознал, что фигура всадника несколько угловата и тяжела. Тринадцать лет назад он создавал ее как модель для будущей каменной фигуры, которая вдобавок ко всему должна была быть поднята высоко над землей. И, сообразуясь с этими условиями, он резал деревянную скульптуру. Сознавая все это, видя все просчеты своей старой работы, Василий Дмитриевич понял, что отвозить в подарок Вассиану именно эту фигуру не следует.
Здесь, в полутемном сарае, стоя один на один со своим давно прошедшим прошлым, Ермолин вдруг неожиданно для себя решил, что специально для ростовского владыки, для своего старого друга, создаст новое, лучшее изображение Георгия Победоносца. А это, старое, отправит в дар Георгиевскому собору Юрьева-Польского.
Монах Амвросий недавно упрекнул его, что своим нерадением Василий Дмитриевич нарушил первоначальный облик собора, перепутав местами неповторимые по красоте белокаменные рельефы. Своим чистосердечным подношением он исправит промашку и снимет грех с души.
Твердо все решив, Василий Дмитриевич приказал прибрать сарай, очистить его от мусора и паутины, а заодно получше наточить топоры, ножи и долота. Завтра он начинает свою новую и последнюю работу…
Примерно месяц спустя верный человек Ермолина отправился в Юрьев-Польский через Ростов Великий. На телеге лежал бережно увернутый в солому и мешковину деревянный Георгий, послуживший некогда моделью для каменной фигуры. Еще вез верный человек с собой два письма. Одно — настоятелю Георгиевского собора: Василий Дмитриевич просил принять в дар свою работу. Второе письмо было адресовано Вассиану Рыло. Ермолин сообщал архиепископу, что специально для него начал резать новое изображение Георгия Победоносца. Лучше и совершеннее старого. Он постарается как можно быстрее закончить работу и тогда лично привезет ее в Ростов. В конце письма Василий Дмитриевич высказывал надежду, что Вассиан не оставит его своими заботами и разрешит ростовским переписчикам изготовить для него копию владычного летописного свода.
Московский зодчий неуклонно шел к намеченной цели.
Прошло месяцев семь или восемь. Декабрьские морозы совсем наладили труднопроезжие русские дороги. В один из таких холодных солнечных дней из ворот ермолинского дома выехал небольшой обоз: Василий Дмитриевич отправился погостить в Ростов Великий. На санях, тянувшихся сразу за хозяйской повозкой, стоял укрытый рогожами, крепко сколоченный, внушительный ящик. В нем была упрятана новая скульптура.
Ермолин представлял, как по приезде в Ростов ящик бережно внесут в иокои архиепископа и здоровый служка ловко подденет топором крышку ящика и так же ловко отобъет переднюю стенку. Потом Василий Дмитриевич сам уберет многочисленные рогожи и холсты. И тогда перед всеми возникнет нарядное, сверкающее свежими красками изображение Георгия Победоносца на копе. Ловкий, сильный молодой человек только что насмерть поразил копьем страшного змия и готов опять ринуться в новую схватку. Его белый конь с лебединой шеей и маленькой головкой уже взвился в прыжке, но еще сам не знает, где опустить свои копыта…
А что же ждет его, Ермолина, в будущем, в далеком и близком? Эти раздумья все чаще овладевали Василием Дмитриевичем. Воистину справедливо говорит народ: «Что написано пером, не вырубишь топором!» Когда-нибудь неизбежно настанет день, и обветшают перестроенные им стены и башни Кремля. И какой-то другой зодчий по велению другого князя перестроит их. А летопись остается навечно. Людям свойственно в заметках о прошлом искать ответы на сегодняшние вопросы. И может, опыт Ермолина чему-нибудь их научит…
Так, размышляя о предстоящей встрече и разговорах с Вассианом, знаменитый русский зодчий, скульптор и реставратор торопился в Ростов, к конечной цели своего путешествия. И, сам того еще не понимая, стремился к своему будущему бессмертию…
Летом 1967 года в Успенском соборе Кремля начались археологические раскопки. Сняв тяжелые плиты пола, археологи стали опускаться на метры и века под землю.
Сразу же под фундаментом Аристотелева строения открылись следы постройки Кривцова и Мышкина. На гладко отесанных стенах белокаменных глыб были хорошо видны потеки застывшего известкового раствора. Значит, прав был древний летописец, утверждавший, что известь у Кривцова и Мышкина была «неклеевита».
Опускаясь все ниже, археологи дошли до остатков фундамента собора, построенного Иваном Калитой в 1326 году. Того самого собора, о котором летописи говорили как о первом каменном строении Москвы.
А дальше случилось нечто вовсе неожиданное. Сантиметров примерно на 40–50 ниже фундамента храма 1326 года появились из земли основания белокаменных столбов совсем неизвестного здания.
В раскоп спустились ученые, крупнейшие специалисты по древнерусской архитектуре. Они внимательно осмотрели остатки столбов, приемы тески белого камня, состав связующего раствора и после долгих обсуждений пришли к выводу, что это остатки каменного храма последней четверти XIII века.
С 1272 года Москва стала самостоятельным княжеством. На московский престол сел князь Даниил, самый младший сын Александра Невского — человек гордый, предприимчивый и честолюбивый. Чтобы украсить свой город и придать ему действительно достойный облик, он решил возвести в центре Кремля первую каменную церковь. Возможно, храм так и не смогли достроить. Помешали набеги татар, частые московские пожары или смерть самого князя Даниила (1308 г.). А может, все было иначе… Только вскоре о храме все забыли, и даже летописец не упомянул о нем. Однако благодаря открытию археологов мы можем теперь утверждать, что первое каменное строение появилось в Москве на полстолетия раньше, чем сообщали летописи.
Раскопки в Успенском соборе подтвердили справедливость одной очень интересной гипотезы, вызывавшей многие годы споры у специалистов.
Внимательное изучение и сопоставление летописных сведений позволило профессору М. А. Ильину высказать в свое время предположение о первоначальных замыслах и планах Аристотеля при закладке Успенского собора.
Летопись сообщает, что в 1475 году Фиораванти заложил собор «палатным» способом, но вскоре прекратил все работы и уехал путешествовать по стране. Почему, в чем дело? Ведь князь и митрополит спешат скорее воздвигнуть главный храм Московского государства, а вместе с тем неожиданно разрешают архитектору прервать строительство.
М. А. Ильин, изучая летописи, выдвинул гипотезу, по которой у митрополита и московского государя были веские причины прервать сооружение собора и отправить Фиораванти в поездку по древнерусским городам. Итальянский архитектор, закладывая фундамент собора, нарушил вековые каноны русского церковного зодчества и решил воздвигнуть здание наподобие итальянских дворцов. Митрополит не мог одобрить подобное «еретическое» решение и отказался освятить закладку. Итальянцу нелепо было ознакомиться с наиболее знаменитыми русскими соборами. А вернувшись из поездки, Фиораванти изменил свой первоначальный проект и начал строить храм с апсидами.
Внимательно исследуя фундамент постройки Аристотеля Фиораванти, археологи В. И. Федоров и Н. С. Шелепина обратили внимание, что действительно первоначальный фундамент собора напоминает строгий прямоугольник. А основание для полукружий апсид заложено позже. Как бы приклеено к прямоугольнику. Так подтвердилась гипотеза профессора Ильина и стала известна еще одна интересная подробность в строительстве московского Успенского собора.
УСПЕНСКИЙ СОБОР
а Красной площади всенародно наказывали вора. Звероподобный палач одним ударом отсек ему правую руку и залил открытую рану кипящим маслом. Мужик завыл нечеловеческим голосом и рухнул без сознания на помост. Виноват он был в том, что пытался утащить несколько кирпичей со строительства Успенского собора. А крал для того, чтобы подложить кирпичи под углы своей новой избы — сохранить нижние венцы от гниения.