Эти особые кирпичи назывались «аристотелевыми». Они отличались от старых московских и размерами — были уже, и продолговатее, и необычайно крепки. Чтобы расколоть такой кирпич, приходилось выдерживать его в чанах с водой — размачивать. Из такого прочного и легкого кирпича Фиораванти предполагал выложить своды собора.
Еще когда высота стен достигла примерно только двух третей, Аристотель, отобрав лучших плотников и кузнецов, опять начал сооружать какую-то новую, диковинную машину. Через неделю она была готова — простая лебедка с большим колесом внизу и маленьким наверху. На глазах у всех собравшихся Фиораванти самолично взобрался на доску и, что-то прокричав по-своему, властно махнул рукой Андрею и Петру, стоявшим у большого колеса. Колеса заскрипели, и итальянец стал медленно подниматься вверх. В наступившей тишине слышно было, как кто-то из умолкшей толпы смачно плюнул и выругался.
Теперь кирпичи, известь, камень перестали таскать на плечах, а поднимали вверх машиной. Посмотреть на лебедку пришел и сам государь Иван III. Долго смотрел молча, борясь с тайным желанием тоже подняться на машине, да неудобно и зазорно было перед стоявшими тут же боярами. Уходя, государь повелел записать в летопись о выдумке итальянца и сделать с нее рисунок, чтобы и в будущем русские мастера смогли пользоваться подобной хитростью.
Машина, конечно, намного облегчила работу строителей, но ускорить сооружение собора не смогла. Лишь на четвертое лето, в 1478 году, удалось завершить своды храма и возвести барабаны четырех угловых куполов.
В один из таких дней внутрь храма пришел Ермолин. Пришел скрытно, когда каменщики полдничали. Уж очень не хотелось Василию Дмитриевичу встречаться с итальянцем.
Несколько лет назад их познакомил дьяк Федор Курицын. Случилось это вскорости после приезда итальянца. Фиораванти вел себя надменно и важно, а говорить с Василием Дмитриевичем стал, будто с холопом своим неграмотным. Сославшись на занятость, Ермолин заторопился поскорее уйти. Хотелось, ох как хотелось поговорить с иноземцем, порасспросить о многих вещах, о жизни в Италии, о тамошних «архитектонах», разузнать, какие книги читают сейчас в Европе, но гордость не позволила Василию Дмитриевичу унизиться перед еретиком. Так знакомства и не получилось.
Потом они еще несколько раз встречались на кремлевских улицах, но только раскланивались.
Василий Дмитриевич уговаривал себя, что поступает так лишь потому, что не пристало ему беседовать с человеком латинской веры. Однако где-то очень глубоко в душе таил он обиду на Аристотелево чванство.
Не пойти в собор Ермолин не мог. Уж больно хотелось посмотреть, что и как сделал итальянец. Но вместе с тем он боялся, что если Фиораванти увидит его в храме, то расценит это как признание его, Ермолина, слабости. Потому и выбрал Василий Дмитриевич тот час, когда на стройке царила тишина.
Полный воздуха и света, новый Успенский собор внутри ничем не напоминал старые русские храмы. Не было в нем ни привычных хоров, ни массивных квадратных колонн, обычно деливших храм на маленькие, затененные пространства. Отличался новый собор и размерами — по ширине и длине был меньше постройки Кривцова и Мышкина, но все же превосходил собор Владимирский. Здесь было широко и просторно. Храм внутри напоминал Ермолину огромный зал, пригодный скорее для государева дворца, чем для молельного дома. «Палатным способом строен», — как определил для себя Василий Дмитриевич. Это ощущение дворцового помещения подчеркивали еще и четыре круглые колонны, увенчанные наверху огромными резными камнями. И эта резьба и сама форма колонн делали их похожими на четыре могучих расцветших дерева, подпиравших своды зала.
Колонны стояли на равном расстоянии друг от друга и от стен. И если не считать алтаря, отделенного невысокой каменной преградой и занимавшего примерно четвертую часть всего внутреннего помещения собора, то они делили зал на девять равных квадратов. Этот прием особенно заинтересовал Василия Дмитриевича. Четыре угловых барабана уже были возведены и сверху перекрыты куполами. А вот вместо центрального, пятого, еще зияла в потолке дыра. По обычаю центральный барабан должен быть больше остальных, а по размеру квадрата, по оставшемуся отверстию он получался равным остальным.
«Интересно, как это сумеет итальянец исправить ошибку?» — подумал Василий Дмитриевич.
Однако уже пора было торопиться. С минуты на минуту могли явиться строители, а с ними вместе мог прийти и Фиораванти. В последний раз окинув взглядом просторный храм, Ермолин совсем было собрался уходить, как вдруг заметил в алтаре, за престолом, прямо над горним митрополичьим местом, высеченный в стене «лятский крыж» (латинский крест).
— Это тебе так даром не пройдет, еретик проклятый… — и сам не заметил, как произнес это вслух.
Из собора Василий Дмитриевич вышел через западные двери и остановился, пораженный красотой парадного крыльца. Фигурные каменные столбы поддерживали двойные висячие арки. Свод крыльца был сведен в один кирпич, а середка его повешена на кованой железной гире — груше. Такого на Руси еще никто никогда не делал. Ермолин залюбовался выдумкой и мастерством иноземного зодчего. Долго, наверное, простоял бы он, разглядывая с удивлением каждую деталь, но послышались голоса возвращавшихся строителей. И Василий Дмитриевич заспешил, не оглядываясь, к воротам митрополичьего дворца.
Проходили дни, а Ермолин все не мог забыть посещения собора. И чем больше проходило времени, тем сильнее становилось чисто профессиональное любопытство: как же справится итальянец с барабаном центрального купола.
Недели через две, а может, и три Ермолин снова отправился на стройку. Он твердо решил, что разыщет знакомого каменщика, с которым когда-то работал, сунет ему деньгу-другую и про все расспросит.
Зажав в ладони копейку, каменщик сразу же стал разговорчив и охотно рассказал все Василию Дмитриевичу.
Итальянец велел класть стену барабана, отступив от отверстия в своде, так, чтобы центральный барабан был шире остальных четырех. Между отверстием и стенками барабана сделали короб, и переход от отверстия в потолке к самому барабану стал снизу, из храма незаметен. А короб для легкости внутри пустой — устроен в нем ход вокруг основания барабана. Высота этого хода больше двух аршин, а ширина такова, что человек спокойно проходит — примерно аршин (семьдесят один сантиметр). Люди болтают, что это тайник. Только какой же это тайник, если ход в него с крыши, а изнутри нет…
И опять Василий Дмитриевич с восхищением признал великое мастерство итальянца. Но к восхищению примешивалось и чувство горечи. В другое время он обязательно встретился бы с Аристотелем, поговорил бы с ним вечер, второй, третий, расспросил бы о многом. Только теперь ни к чему все это. А прослышав, что «крыж лятский» и резьбу на верхушке колони митрополит повелел срубить, дабы не вносили в православный храм еретического духа, Ермолин даже чуть пожалел итальянца: тяжело настоящему мастеру смотреть, как калечат его детище.
Фиораванти действительно целую неделю не выходил из дому, чтобы не слышать звонкий перестук молотков и веселые голоса каменотесов.
Эти голоса, этот стук преследовали его всюду. Он даже пытался, лежа на кровати, сунуть голову под подушку. Но и там казалось, что кто-то весело звенел маленькими молоточками. Однако просить заступничества государя, убеждать, доказывать Аристотель не захотел. Он очень устал.
Так и простоял почти законченный и неосвященный собор до весны 1479 года.
Весной приехали бойкие новгородские мужики и привезли на подводах листы белого немецкого железа. Новгородцы быстро обшили крышу досками, а сверху уже наложили железные листы. Опытные верхолазы укрепили на куполах огромные кованые кресты, изготовленные за зиму государевыми кузнецами, и покрыли купола тонким слоем золота.
Сияние золотых куполов было видно далеко окрест. И приближавшиеся к городу путники по этим сверкающим огонькам знали: там Москва, там сердце земли русской. Начиная от великого князя и кончая последним холопом, все в один голос утверждали: «…Церковь чюдна вельми величеством, и высотою, и светлостью, и звонностью, и пространством, такова же прежде того не бывала в Руси, опроче Владимирскоя церкви». И эти слова летописец навечно внес в историю Русского государства.