Строгий и величественный собор горделиво возвышался над всеми окружающими зданиями. Благодаря простоте и лаконичности силуэта казалось, что высечен он из одной гигантской глыбы белого камня. А вместе с тем были в соборе необъяснимые легкость и нарядность, присущие только великим произведениям искусства.
Потом многие русские и нерусские мастера неоднократно пытались подражать Успенскому собору, копировать творение мудрого итальянца. Но никому никогда так и не удалось превзойти шедевр Фиораванти…
Ранним майским утром, лишь только взошло солнце, Аристотель пришел на свидание с храмом. Ему захотелось одному, в тишине посмотреть, полюбоваться на свое, быть может, последнее детище. Окончание работы принесло с собой грустное ощущение давящей пустоты в сердце. И в эту пустоту вдруг хлынули мысли о прожитой жизни, о приближающемся конце, о тех желаниях и планах, которые он так и не сумел еще исполнить.
Прошел час, наступил второй, а Фиораванти по-прежнему стоял, задумавшись, на одном месте. Стоял поседевший, сгорбившийся, опираясь на тяжелую трость, украшенную драгоценными камнями. Появившиеся на площади горожане тихо обходили его стороной. Они не хотели мешать великому зодчему. А он, благодарный этим прохожим, думал о том, что все же создал в своей жизни нечто такое, что навсегда оставит потомкам его доброе имя. И это нечто есть Успенский собор, в котором сумел он столь удачно воплотить все лучшее, на что были способны современные ему архитекторы Италии и талантливые древние строители Владимира, Новгорода, Москвы…
Семь дней и семь ночей длился торжественный пир в государевом дворце. Праздновали освящение Успенского собора. Накрытые столы, расставленные во всех залах и покоях, ломились от еды и напитков.
Охмелевшие гости засыпали тут же под столами и лавками. А протрезвев, принимались снова поглощать все, что можно было съесть и выпить.
Во главе стола, уставленного в тронном зале, сидели великий князь, его родичи, митрополит и самые ближние бояре. Здесь же сидел и Аристотель Фиораванти. В других помещениях, разместившись по старшинству, пировали княжеский и митрополичий двор, священнослужители, именитые люди города.
Одна за другой провозглашались здравицы. И после каждой государь одаривал бояр, монастыри, своих ближних людей. Особо щедро благодарил великий князь Аристотеля.
Шум и веселье царили на Соборной площади. Государевы слуги выкатили из подвалов десятки бочек крепкого меда и хмельного пива.
Получил приглашение на торжественный пир и Василий Дмитриевич Ермолин. Однако во дворец он не пошел. Сказавшись больным, семь дней не выходил из своей комнаты. Даже приказал закрыть у себя окна поплотнее ставнями, чтобы не слышать гула толпы на площади.
Семь дней гуляла Москва. А на восьмой, когда в кремлевских домах еще все отлеживались и отсыпались, бойкий посыльный стучался в дом к итальянцу.
Великий князь и государь велел звать Фиораванти к себе в опочивальню.
Почти пять часов провел итальянец во дворце. Но о чем шел разговор в дворцовых покоях, навсегда осталось в тайне. Знали об этом только сам Иван III, Фиораванти и государев дьяк Федор Курицын.
В старинной былине о Дюке Степановиче поется:
Конечно, это поэтическое преувеличение. Никто никогда не собирался продавать Киев или Чернигов во имя переписывания книги. А вот отдельные деревеньки порой продавали.
Бумага на Руси появилась только в конце XIV столетия. До этого книги писались на пергамене — специально выделанной телячьей коже. Например, для евангелия требовалось целое стадо телят. Появление бумаги способствовало развитию летописания. Свои хроники завели отдельные города, монастыри, епископы.
Каждая такая летопись, по словам академика Д. С. Лихачева, была цельным, связанным четкой исторической концепцией историческим произведением». Политическая идея, вкладываемая в летопись, выражалась не в грубой переделке изложения, апо большей части в самом подборе материала, иногда в пропусках тех или иных исторических известий».
Выбор летописи определял, как правило, политические взгляды заказчика, его симпатии и пристрастия.
Василий Ермолин снял копию с Ростовского владычного свода. Подобное решение можно объяснить только личной дружбой Ермолина с архиепископом ростовским Ваесианом Рыло, а это, конечно, определяло политические взгляды Василия Дмитриевича и его взаимоотношения с великим князем. Родственником Вассиана был крупный русский публицист и церковный теоретик Иосиф Волоцкий, Иосиф известен как один из ревностных защитников интересов русской церкви, как крупнейший землевладелец страны. Немало своих проповедей и литературных произведений Иосиф Волоцкий посвятил обличению великого князя Ивана III, мечтавшего отобрать земли у крупнейших монастырей. В своих писаниях Иосиф осмелился даже обвинить Ивана III в ереси.
Взгляды Иосифа Волоцкого, видимо, разделял и Вассиан Рыло. Правда, свое отношение к великому князю он высказывал осторожнее и хитрее. Об этом свидетельствуют и многие его оценки упомянутых в летописи событий, а главное — знаменитое послание великому князю Ивану III на Угру в 1480 году.
Летом того года правитель Золотой Орды хан Ахмат с огромным войском подошел к границам Московского государства. На берегу реки Угры он встретил многочисленные, хорошо подготовленные к битве русские полки. Не ожидавший такой встречи, хан побоялся начать переправу через реку. Не рискнул начать военные действия и Иван III. Перед ним стояла сложная задача: не пустить татар на Русь, сохранить в целости свое войско на случай внезапного нападения литовского князя Казимира и вовремя предупредить вспышку внутреннего заговора, который тайно готовили его братья Андрей и Борис. Так, не рискуя первыми начать битву, обе армии маневрировали вдоль берегов реки.
«Стояние на Угре» продолжалось несколько месяцев. Но вдруг неожиданно Иван III бросает свое войско и, не дождавшись отступления татар, летит сломя голову в Москву. Ему стало известно, что заговор братьев достиг критической точки и вот-вот может вспыхнуть гражданская война. Иван III, готовый идти на любые уступки, торопится помириться с братьями. И это ему удалось.
Вассиан Рыло, который в это время также находился в Москве, конечно, хорошо знал причины поспешного приезда великого князя с берегов Угры, но, вместо того чтобы поддержать Ивана III, он обращается к нему всенародно со специальным посланием и обвиняет Ивана в трусости. То есть делает все, чтобы уронить авторитет великого князя в народе. Вот с каким человеком дружит Василий Дмитриевич Ермолин.
Когда познакомился Ермолин с Вассианом Рыло? Видимо, в те годы, когда последний был игуменом Троице-Сергиева монастыря (вплоть до 1467 года). Ведь дружба Ермолина с монастырем была, если можно так сказать, наследственная. И продолжалась она вплоть до самой смерти Василия Дмитриевича.
Вероятно, после смерти Ермолина все его бумаги и книги попали в монастырскую библиотеку. Именно там нашли его письмо к писарю Якову, там же в свое время обнаружили Ермолинскую летопись. Вместе с летописью в одном томе был найден и древнейший из известных нам списков рукописи Афанасия Никитина «Хождение за три моря».
ЕРМОЛИНСКАЯ ЛЕТОПИСЬ
Москве стояла удушающая жара. К полудню город точно вымирал и на улицах воцарялась давящая тишина. Даже цепные собаки старались уйти в тень и лежать там, вытянув лапы, не двигаясь.
Однако размаривающая духота вовсе не мешала Василию Дмитриевичу заниматься своим делом. Заранее все было продумано, взвешено, и сейчас он просто механически исполнял обязанности писца.
Неделю назад посланец Вассиана привез ему готовую копию Ростовского летописного свода, доведенного до 1461 года. А дальше все записи были исполнены, как и велел Василий Дмитриевич, на отдельных листах. Вот с этих-то листов и переписывал Ермолин в книгу, добавляя строки о своих работах. Делал не спеша, ибо торопиться ему теперь все равно было некуда. Никто никуда его не звал, и никаких строительных работ он давно уже не вел.