В 1562–1564 годах по велению царя Ивана Грозного галерею перекрыли, а на сводах перекрытия по четырем углам соорудили маленькие часовенки с куполами. Тогда же по углам западной стены возвели еще два барабана с куполами. Храм получился девятикупольным. Он стал похожим на изукрашенную, усложненную пирамиду, стоящую на кубическом постаменте.
В 1572 году в восточном углу южной галереи было сооружено особое помещение — притвор. Наружная пристройка появилась в результате самых неожиданных событий. В том году царь Иван IV без разрешения церкви женился в четвертый раз. Церковь, не смея отлучить царя, объявила его «оглашенным». Так в древности называли язычников, готовых принять христианскую веру. В самый торжественный момент церковной службы священник провозглашал: «Оглашенные, изыдите», — и все язычники покидали собор. А царь Иван Грозный при этом возгласе уходил в специально выстроенный притвор.
РОЖДЕНИЕ БУДУЩЕГО
з Италии в Москву приехали молодые архитекторы Марко Руффо и Антонио, которого москвичи тут же окрестили Антоном Фрязиным. Итальянцы привезли посылку Аристотелю. В объемистом ящике лежали аккуратно сложенные книги, немного пряностей, кое-какие инструменты и несколько полюбившихся домашних мелочей, без которых обычно тоскуют люди на чужбине.
Вместе с посылкой пришли письма от родных, знакомых. Одно было от городских властей Болоньи.
На родине стало известно, что мессир Аристотель Фиораванти завершил строительство главного собора Московского государства и теперь имеет возможность вернуться домой. Болонья ждет Аристотеля. Жители города бережно сохраняют деревянную модель Палаццо дель Подеста, которую он самолично исполнил в 1472 году. Мессиру Фиораванти еще предстоит перестроить старое здание дворца в соответствии с моделью. В конце письма городские власти извещали зодчего, что ими направлено послание князю московскому с просьбой отпустить Аристотеля.
Читая и перечитывая письма, Фиораванти представил себе, как он снова гуляет по улицам милой Болоньи. Могучие атланты у подъездов дворцов, казалось, радостно улыбаются ему. Молоденькие девушки на перекрестках предлагают цветы. В тени широких галерей прохаживаются веселые, шумные студенты. И от нагретого камня домов, от мостовых веет приятным родным теплом. Это была родина. Но тут же как контраст возникла другая картина: кривая улица с огромной лужей посредине. Бесконечные деревянные заборы с обеих сторон и зимние морозы, способные превратить человека в сосульку. А в последнее время появилось еще тяжелое чувство страха за свою свободу, за свою жизнь. Этот страх страшнее самых ужасных морозов. Убежать от этого страха нельзя. И куда бежать, когда московский государь не желает сейчас отпускать его. Фиораванти припомнил, как совсем недавно на Москве-реке зарезали, точно барана, его соотечественника — врача, не сумевшего вылечить какого-то татарского князька Каракучу. Припомнил и зябко передернул плечами.
И снова мысли перескочили к родной Италии, в Милан, по улицам которого, наверное, гуляет сейчас его ученик Пьетро. Не выдержал Пьетро. Затосковал по близким, по друзьям, по небу, золотому от летнего зноя. Фиораванти долго тогда уговаривал Пьетро остаться. По-всякому объяснял, что только в Московском государстве сможет он прославить свое имя, но Пьетро не слушал разумных доводов. Великий князь разрешил ученику уехать, зная, что учитель остается. Так и уехал Пьетро, пообещав, правда, вернуться.
А учитель теперь сам уже не в состоянии терпеть. Он сам сейчас напишет еще одну просьбу великому князю и государю.
Весь этот вечер Фиораванти писал прошение. Писал, рвал, снова писал. Он старательно подбирал самые почтительные выражения, самые вежливые слова. Ссылаясь на свой преклонный возраст, на старческие недомогания, на теперешнюю бесполезность для Москвы, Аристотель упрашивал великого князя отпустить его умереть на родину…
Государь Иван Васильевич был возмущен письмом итальянца. Как посмел этот иноземец, которого он осыпал столькими милостями и даже принимал как близкого друга, проситься домой именно теперь, когда он, Иван III, поделился с ним своими тайными планами — решительного похода на Тверь и полной перестройки Московского Кремля. Ведь итальянец не только хочет отказаться от всего этого, но даже может разболтать об этих планах врагам… Казнить его. Казнить самой лютой казнью. Но лукавый Федор Курицын, переждав, пока утихнет первый гнев, подсказал:
— Лишить Фиораванти жизни, государь, мы всегда успеем. А итальянец нам пока нужен. Может, лучше припугнем его для порядка. Посадим итальянца для пользы дела в подвал дома Антона Фрявина. Ну, а если Аристотель и после сего не смирится, то намекнем, что казним поначалу сына его Андрея — за распространение еретических мыслей…
Вскорости после всех этих событий летописец, записывая историю казни неудачливого врача, вставил и короткое сообщение о судьбе Аристотеля Фиораванти: «Бояся того же, начал проситься у великого князя в свою землю; князь же великий поймал его и, ограбив, посадил на Онтонове дворе за Лазарем святым».
В заточении дни тянутся невообразимо медленно. И только смена света и тьмы да заунывный колокольный звон напоминают, что где-то там, за стенами, продолжается вольная жизнь, полная забот и треволнений. Сидя в подземелье, Аристотель все время пытался представить себе, какова она сейчас, эта свободная жизнь, припоминал ушедшие месяцы и годы и те блага, которые не умел тогда оценить по-настоящему. И с горечью думал о том, что наверняка погибли все его бумаги. Особенно жалко было дневниковых записей о всем увиденном и услышанном в русской земле.
А когда, как казалось, наступали минуты безысходного отчаяния, Фиораванти брался за книгу, которую разрешили ему взять с собой, — любимую «Божественную комедию великого Данте Алигьери.
Книга была напечатана в 1472 году, как раз в тот год, когда он закончил модель Палаццо дель Подеста. Модель, так и не претворенную в жизнь.
Строгие, чеканные стихи Данте приносили забвение. И, размышляя в который уже раз о превратностях судьбы, Фиораванти вновь и вновь перечитывал слова другого скитальца:
И все же Аристотель вынужден был приняться за работу. Как-то вечером Антонио, принеся ужин, успел шепнуть, что сын Андрей тоже брошен в темницу. Во имя спасения сына Фиораванти начал вычерчивать будущие крепостные сооружения Кремля. На белых листах бумаги возникли ровные столбики цифр и четкие рисунки проездных ворот южной стены с потайным ходом к реке. Начав работу, Аристотель даже не заметил, как сам увлекся и стал вкладывать в нее весь свой опыт, все свои знания. Эта увлеченность заглушила в нем страх, обиду, неприязнь к великому князю.
Через три недели всегда любезный Федор Курицын лично пришел за ним и проводил его домой.
На крыльце его встретил Андрей, и они вместе вошли в комнаты, где все оставленное ими месяц назад стояло и лежало на своих местах. Исчезли лишь книги и дневники. Чуть позже Аристотель узнал, что их самовольно сожгли слуги. Те самые слуги, которых прислал ему много лет назад Иван III. Жгли весело, охотно, точно уничтожали самого опасного врага. Побоялись тронуть только план будущего дворца великого князя. Да и то потому, что была привешена к нему печать государя из красного воска: Георгий Победоносец на коне.
Испугавшись непривычного вида пустого книжного шкафчика, Фиораванти быстро сунул том Данте под подушку постели. Теперь этот томик был последней вещью, которой он еще всерьез дорожил. Принесенные же из заключения чертежи он бросил на широкий стол. Работу над ними следовало продолжать, а значит, продолжалась и жизнь.
Он вычерчивал массивную угловую башню с глубоким колодцем внутри. Потом ночами рисовал, придумывал, считал, как лучше, как проще соорудить механизм для непрерывного подъема воды наверх. Затем принялся обдумывать шлюзы на реке Неглинке, через которые пойдет вода в ров на Красной площади. Работы было много, но не было уже прежних сил, прежней энергии. Иногда начинались сильнейшие головные боли. Казалось, что кто-то натянул на его поседевшую голову железный обруч и все туже и туже затягивает его.