Красива Москва в эти ранние часы. Не хочется Василию Дмитриевичу расставаться с ней. А ехать надо. Только куда, вот вопрос. Совсем как в сказке: «Направо пойдешь… Налево пойдешь…» Смерть не смерть, а немилость всюду обретешь. А может, перехитрить всех и поехать и в монастырь и во Владимир? Пожалуй, это будет самое разумное. При таком решении и волки сыты будут и овцы целы. Только в этой игре овца — это он сам. Ну, авось все обойдется. Сначала он поедет в Троицу. Наладит там все, а потом уже оттуда поскачет во Владимир. Как-никак строить заново всегда интереснее, чем ремонтировать старое.
Василий Дмитриевич чувствовал в себе силы и желание создать в Московском государстве нечто совершенно значительное. Ведь если говорить честно, то и ремонт стен кремлевских и даже возведение Вознесенского храма — все это, пусть в малой мере, но повторение чужих истин. А хотелось построить что-то совсем самостоятельное.
Мечта о таком строении родилась давно. И окончательно окрепла нынешней зимой, когда Василий Дмитриевич вместе со знакомыми купцами ездил в Новгород Великий.
Поехал с думой найти новые книги для своей библиотеки. Книг, правда, не нашел, но зато познакомился с интересным человеком — старым каменщиком, работавшим в 1433 году на постройке жилых хором архиепископа Ефимия и огромной палаты для заседаний новгородского «Совета господ». Строили ту палату, по рассказам старика, два мастера немца, приехавшие специально из города Любека.
Под конец беседы разохотившийся дед взялся проводить Василия Дмитриевича в палату и показать ему все топкости строительного мастерства. Видать, скучно было деду сидеть дома без дела.
Когда они вошли внутрь, Ермолина поразил простор огромного зала. Сводчатый потолок его опирался всего на один столб, стоявший в центре. Старик каменщик весь как-то распрямился, зашагал бодрее и будто даже стал выше ростом.
— Хитро это немцы придумали, — приговаривал он, хлопая сухонькой лодошкой по массивному столбу. — Только нет у них доброты настоящей. Глянь-ка на своды, на грани столба, какие они все жесткие, острые, угловатые. Не по-нашему все это. Русский человек сделал бы все широко, плавно. Не своды, а песню привольную вывел бы. Ты внимательно присматривай все. Учись…
Василий Дмитриевич все внимательно оглядывал, запоминал. Не упустил он и того, что вся палата снаружи была одета белым камнем, тесанным с одной стороны на грани.
Старика новгородца Ермолин припомнил уже по дороге в Троицкий монастырь. По-своему, по-русски построит он трапезную в обители. Нарядную, просторную, светлую. Не просто трапезную, а парадные хоромы для приема знатных гостей. Такие хоромы, чтобы, увидав их, гости еще больше прониклись бы славой и могуществом обители.
Монастырь уважали еще со времен его основателя Сергия Радонежского. Властный, честолюбивый монах, наделенный умом философа и государственного деятеля, стал ярым проповедником объединения всех русских княжеств. К нему за благословением приезжал Дмитрий Донской, прежде чем двинуть полки на Куликово поле. В монастырь для переговоров приезжали враждующие князья. Здесь крестили своих детей, будущих владетелей наследных земель.
Уважали и почитали монастырь еще и за то, что стараниями своего основателя Сергия Радонежского стал он крупнейшим культурным и просветительским центром всей России. Именно отсюда вышли знаменитые писатели и проповедники конца XIV — начала XV века; люди, которые в далеких от Москвы краях основывали новые монастыри — центры будущей культуры и освоения диких земель. Соловецкий монастырь, Кирилло-Белозерский, Ферапонтов, Савво-Сторожевский под Звенигородом, Киржачский, Николо-Песпошский и многие другие — все они «дочерние обители» Троице-Сергиева. И вполне естественно, что приезды именитых людей не были такой уж редкостью для монахов Троицкой обители…
За воспоминаниями и раздумьями незаметно пролетела долгая дорога. Только на третьи сутки наконец-то добрался Ермолин до монастыря.
Едва успев отдохнуть с дороги, Василий Дмитриевич стал договариваться, сколько подвод монастырю наряжать для возки камня. Обсуждали, подсчитывали, прикидывали до вечера, пока окончательно договорились. А на следующий день, чуть рассвело, пошли еще раз взглянуть на место будущей трапезной — на холме против каменного Троицкого собора.
Апрельское утро выдалось ясное, солнечное, без единой тучки на небе. И Ермолин усмотрел в этом счастливое предзнаменование.
В открытые монастырские ворота вползал небольшой обоз. На кухню везли съестные припасы и сухие березовые дрова. Мужики из ближней деревни засыпали лужи на тропке вдоль дубовой крепостной стены. На паперти собора — единственного каменного строения — надрывно вскрикивали кликуши и юродивые. Монастырь жил своей повседневной, будничной жизнью, и всем было невдомек, что сейчас какой-то приезжий собирается начать новую страницу в летописи обители.
Еще по склонам холма бежали бойкие ручьи, а мужики, согнанные из монастырских деревень, уже начали рыть канавы под фундамент будущего здания. Наблюдать за работой Ермолин упросил монаха Амвросия.
По годам монах был лет на пятнадцать-восемнадцать моложе Ермолина. Но эта разница в летах не мешала Василию Дмитриевичу относиться к нему, как к другу, как к равному.
Родилось это уважение лет десять назад, когда Василий Дмитриевич впервые увидал небольшую иконку, резанную из твердого самшита, в окладе из тончайших золотых нитей, закрученных в сложном узоре. Взглянув на нее, Ермолин сразу же отметил великое мастерство и хороший вкус незнакомого художника. Ему назвали имя мастера: монах Амвросий из Троицкой обители. А когда много лет спустя знакомство состоялось и пришли частые встречи с долгими ночными разговорами, имя Амвросия, как талантливого резчика и ювелира, уже хорошо было известно и в Москве и в Твери.
Слава не вскружила голову монаху-художнику, и он по-прежнему большей частью молча выслушивал Ермолина. Лишь иногда, при разговоре о библиотеке Василия Дмитриевича, Амвросий тихим голосом упрекал его:
— Помни, Василий, единая вера сильнее всего на свете. Человек без веры что воин без щита, Потому к князь без православной церкви бессилен в делах своих. Власть духовная пуще власти светской. Не забывай сие никогда…
Сейчас же, пока Василий Дмитриевич съездит во Владимир и наладит там работу, Амвросий обещал присмотреть за тем, как кладут фундамент.
Из Владимира Василий Дмитриевич вернулся осунувшимся и почерневшим. Только ввалившиеся глаза блестели радостно. Все получалось как нельзя лучше.
Теперь он был полон уже хорошо знакомым ощущением жажды деятельности, когда не хватает суток, когда хочется всюду успеть, все проверить. В такие дни на Василия Дмитриевича находили приступы раздражительности. Рассердившись на медлительность других, он хватал инструмент и сам начинал копать, месить, класть камни в стену.
Чуть ли не каждую неделю требовал он от монастырских властей присылки из деревень все новых и новых мужиков: Ермолину казалось, что люди работают слишком медленно.
К июню стены первого этажа поднялись над землей. А к началу сентября принялись за дело кровельщики. Неделей позже закончили и кухню, поварню, которую заложили на полтора десятка шагов севернее трапезной.
В центре огромного четырехугольника, огороженного монастырской стеной, поднялось двухэтажное здание с островерхой башней у северо-западного угла. На макушке башни крутился, поскрипывая на ветру, вырезанный из медного листа флюгер — архангел Михаил с поднятым мечом.
Первый этаж, выложенный из белого камня, обтесанного выпуклыми гранями, был значительно меньше второго. Второй же, возведенный из кирпича, выдавался вперед и как бы висел в воздухе. Это ощущение подчеркивали и галерея-балкон с южной стороны и широкие каменные лестницы, которые вели на эту галерею прямо с земли. Нижнее, малое, помещение предназначалось для повседневной трапезы монахов, а вот зала наверху открывалась только при особо торжественных случаях: в дни приезда русских князей или иноземных посольств.