Выбрать главу

 - Все прекрасно работает! Вот схема!

 Он придвинул к себе схему, окинул ее быстрым взглядом. Тяжело выдохнул, раздувая щеки. Взял карандаш.

 - Ну вот, смотри… Например, сюда поступают нули, а сюда - единицы. А в следующем такте единицы приходят сюда, а нули сюда. Представь теперь, что в третьем такте пришли одни нули. Что тогда?

 На уяснение того, что будет в третьем такте, если придут нули, мне потребовалось несколько минут. По прошествии этих минут я отчетливо видел, что моя схема неработоспособна в принципе и что сама задача изначально невыполнима. Но главное потрясение было даже не в этом. Оно было в другом - в зримо явившейся разности потенциалов. Во вдруг увиденной пропасти между моим потенциалом и потенциалом человека, за которым я, ничтоже сумняшеся, хотел угнаться. Передо мной стоял гроссмейстер электроники. Цифровой демиург. Кремниевый Моцарт. А мне нужно было долго и настойчиво работать над собой, чтобы когда-нибудь потом, лет через двадцать, дорасти до уровня Сальери.

 - С изобретательством пока завязывай, - сказал он мне, уходя. - Пиши отчет.

 Когда он вышел, я глубоко-глубоко вздохнул, перечеркнул плоды своих трудов толстым маркером крест-накрест, сложил вчетверо и засунул на самую верхнюю полку. Навечно.

 Так, не успев толком начаться, завершилась моя инженерная карьера. Поводов серьезно пожалеть о ней не возникло ни разу. Мнемоника иероглифов уже на следующий день перетекла с заднего плана на передний и обосновалась там прочно и надолго.

 Андрей Макаревич пел в одной своей старой песне: "…И видел я, как становится взлетом паденье". Я очень многим обязан своему покойному тестю - но вот за это самое паденье признателен ему, как ни за что другое.

* * *

 В последующие годы, проведенные нами в Айдзу, сложилось подобие симбиоза. Я был при Варшавском чем-то вроде секретаря-переводчика, свободное время полностью посвящая своим мнемолингвистическим экспериментам. Сыновья каждый год прилетали ко мне на целое лето, и счастливый дед прощал непутевому экс-зятю небрежение судьбами асинхроники. Наши квартиры соседствовали, дети жили сразу в обеих, бегая туда-сюда, - а с осени по весну я спокойно вел свою отдельную холостую жизнь. Со временем зарубцевалась и сгладилась вся кричащая несуразность нашей семейной ситуации. Все стало восприниматься само собой разумеющимся.

 Хорошо помню, как я первый раз сообщил Варшавскому о своем намерении переквалифицироваться из инженеров в лингвисты. Вопреки опасениям, он воспринял мой демарш с удивительной благосклонностью. Даже прочел мне мини-лекцию по патентному праву, дабы я мог оградить свой передовой метод от злых посягательств.

 Выходя из его кабинета, я еще не верил такой идиллической картине. Поэтому в дверях на всякий случай добавил:

 - Просто ведь… Я считаю, что серьезно заниматься стоит лишь тем, чем горишь… А если не горишь, то толку все равно не будет.

 - Естественно! - сказал Ильич с таким видом, словно я сообщил ему, какие именно реки впадают в Каспийское море. Вопрос был закрыт.

 В лаборатории логического проектирования нас сидело трое в трех кабинетах. У каждого был выход в коридор и проходы в смежные помещения. Эти проходы, в духе японской иерархичности, запирались лишь с одной стороны. Профессор Варшавский, будучи начальником лаборатории, мог всюду проникнуть, все отпереть и все запереть. Профессор Лашевский, сидевший в следующем кабинете, мог отпереть все помещения, кроме кабинета начальника. Я, в свою очередь, отпирал библиотеку, конференц-зал и огромную комнату, где обитали наши студенты, а в профессорские кабинеты мне хода не было.

 Впрочем, профессора не особенно и запирались. С утра до вечера они сновали из комнаты в комнату, кучковались, гоняли чаи, вели научные дискуссии, политические дебаты и поэтические турниры. Профессор Мараховский возглавил другую лабораторию, но добрую треть рабочего дня проводил у нас. Рафаил Аронович Лашевский - в "Записках гайдзина" он превратился в Рауля Абрамовича Лишайникова - любил задержаться в моем кабинете, поделиться новостями, восторженно похвалить Японию, обсудить разницу между Малером и Вагнером, а на десерт прочесть что-нибудь из Пастернака. Или из самого себя:

Утром, делая зарядку И рукой гантель овив, Помни, призовем к порядку Вашингтон и Тель-Авив!

 Как-то пришлось разговориться с одним русским корейцем, который тоже работал в Айдзу.

 - Не знаю, как ты, - сказал он мне, - а я в России дискриминации не чувствовал.

 Я долго размышлял над сказанным, пытаясь понять, что значит "не знаю, как ты". Наконец до меня дошло. Когда я пересказал это своему другу Дужину (прототип математика Потапова из тех же "Записок"), он расхохотался и сказал: