— Некогда, некогда. В самый разгар боя попала. Сиди на КП, — а сам перемахнул через бруствер— и только его видели.
Очень это интересно: рота сражается, ее «ура» слышно совсем рядом. Раненые ждут помощи, а ты сиди в окопе и слушай, как телефонист монотонно повторяет одно и то же: «Я — Дон… Я — Дон…» Как будто за этим она и спешила сюда!
Выбравшись из траншеи, побежала туда, где шел бой. Жарко, сумка с непривычки оттягивает плечо, пот льется по лицу, стекает за ворот. Скорей, скорей! Там нужна помощь.
Вдруг остановилась. Навстречу понуро бредет солдат, таща за ремень винтовку. На грязном лице — растерянность.
— Ты ранен? Перевязать?
Неловко мнется, молчит.
— Ах ты, трус! А ну, поворачивай обратно. — И, выхватив подаренный кем-то пистолетик, девушка направляет его на солдата. — Быстро! — А сама думает: «Это, конечно, из новичков. Наши десантники не струсят, не побегут…»
А вечером после боя — скандал.
— Товарищ санинструктор, почему вы нарушили мой приказ? Почему ушли с КП? — грозно выговаривал командир роты.
— Так я… Там же раненые…
— Молчать! Я спрашиваю, почему нарушили приказ? Вы знаете, что положено за это на передовой?!
Найденова, разумеется, знала. Хотя в душе все кипело, протестовало. И против этого крика командира, и против того, к чему он вел дело: ведь раненые же… Но молча выслушивала не очень стеснявшегося в выражениях лейтенанта.
— За то, что нарушили мой приказ, на первый раз предупреждаю… — Ротный на какое-то мгновение замолчал и закончил уже тихо: — А за то, что вернули в строй труса и помогли вынести раненых, благодарю вас.
Не «объявляю благодарность», а «благодарю вас» — так и сказал.
Что-то подкатило к горлу. Не выдержала. И совсем уже не по-военному произнесла:
— Спасибо вам, товарищ гвардии лейтенант.
И выбежала из блиндажа.
Как-то Аня Найденова привезла раненых в медсанбат. Впереди стояла вереница повозок.
Постояла, поправила раненым повязки и не вытерпела:
— Мальчики, потерпите немного, я схожу туда, чтобы вас быстрее приняли.
Забежала в операционную. Увидев Зелинскую, как маленькая, прислонилась щекой к ее плечу.
— Спасибо вам, Лидия Кирилловна!
— Ну как там, Аня? Не страшно?
— Вначале было страшно. Но ведь им, — Аня показала на повозки с ранеными, — еще труднее, а они идут в атаку. По ним стреляют из автоматов, пулеметов, минометов, а они идут…
Лида посмотрела на девушку и не узнала ее. Плечи будто поднялись, раздвинулись. Загорелое и обветренное лицо стало строже, суровее. Чуть проступавшие через загар когда-то такие смешные веснушки придавали теперь лицу невыразимую обаятельность.
— Анка, ты так похорошела! — радостно сказала Зелинская, а про себя подумала: «Вот что значит найти человеку свое место!..»
Найденова будто не слышала ее слов. Попросила Зелинскую:
— Вы уж, пожалуйста, Лидия Кирилловна, позаботьтесь о моих. Очень прошу вас.
…Аня часто привозила раненых в медсанбат, а потом спешила обратно в роту. Неприятности первого дня давно забыты. Новый санинструктор пришелся всем по душе. Бойцы полюбили девушку за то, что она всегда была рядом с ними. Правда, в дни затишья она строго требовала от каждого возможного в условиях окопной жизни соблюдения санитарных норм. Бойцы нехотя, часто с язвительными усмешками относились к этому, но выполняли все ее требования. Ведь при такой жизни, когда на тебя ложатся и пыль, и грязь, и немецкие бомбы, не следи за собой — совсем человеческий облик потеряешь. Аня сама привязалась к бойцам. При коротких встречах с Зелинской, с другими подругами только и говорила о них.
— Что за люди, знали бы вы! Человек ранен, ему приказываешь: «Ползи в укрытие!» — а он уговаривает: «Сестричка, перевяжи меня покрепче, чтобы кровь не шла, а я им, гадам, еще задам!..»
Иногда прорывалось что-то «свое».
— Немцы стреляют, кругом рвутся мины. А там раненый. Ползу к нему и думаю: «Только бы пронесло… Только бы мимо…» А то ведь из-за меня он может погибнуть. Подползаю, а он, бедняжка, от потери крови говорить не может. Только по губам понимаю: «Пить…» Достаю фляжку, разжимаю ему зубы. Быстро перевязываю. Теперь бы только вынести. А на стрельбу не обращаю внимания. Не до нее…
Зелинская слушала девушку и удивлялась ее непосредственности, ее тихому, невидному мужеству. А иногда откровенно завидовала ей.
Однажды раненых привезла уже не Найденова. В повозке лежала она сама.