Но однажды произошло невероятное. Отец шестиклассницы Ольги Егоровой, очень умной веселой девчонки с беленькими крепкими, чуть выдающимися вперед зубками, предложил ей набрать группу из семи человек, для которых он наймет преподавателей из среды университетских профессоров. Мокий Кузмич был министром бытового хозяйства, немолодым грузноватым мужчиной с сибирской раскосинкой в глазах и седоватой жесткой бородкой. Он мечтал о сыне, но был вообще бездетен в первом браке; потом в обширной министерской квартире появилась Верушка-вострушка, по годам более дочка, чем жена Мокия Кузьмича. Она-то и одарила его дочкой, теплым солнышком в душе старого отца.
Но Егоров думал вперед, очень-очень далеко вперед. Потому и обмозговал свое необычное предложение.
Сказано-сделано. Три девушки и четверо молодых людей взяли старт на четыре года. «Лицей». Но какой! Десять часов занятий в день включали все области знаний, включая четыре языка, неведомые тогда маркетинг и менеджмент на английском, бытовую, музыкальную, танцевальную культуру, современное спортивное пятиборье и восточные единоборства; в летнее время обучение переносилось либо в глухие таежные заимки, под всхрапывание и топот местных лошадок, либо под паруса «Бригантины» на Черном море, либо в европейские музеи с дальнейшим подробным докладом об увиденном, и работу на европейских бензоколонках либо мытье посуды в кафе. Но это не все! Подумать только, в те далекие до-перестроечные времена талантливая ребятня овладели программами настоящего компьютера, и через министерский канал товарища Егорова принялась шалить и шарить в баснословных сетях Интернета!
Это была волшебная сказка!
Но Мокий Кузмич был тертый калач. Дети — наше будущее? Превосходно. Не мог не предвидеть он, седина в бороду — бес в ребро, что очень скоро Ольга и Алекс, едва-едва шестнадцатилетние, рука в руке, «признаются», что ждут ребенка. Расцеловав обоих, он позвал Верушку, налил в четыре рюмки вишневый сок, и поздравил молодых. Мальчик родился в январе восемьдесят первого года, его братик — в ноябре того же года, а третий — в сентябре следующего. Вокруг детей закружились няньки и мамки.
— Третий внук все свершит, — бормотал Мокий Кузьмич. — Третий внук, третий, третий внук сделает все, что нужно.
По желанию деда третьего внука назвали Силой. Сила Алексеевич. Он имел глазки с тем же прищуром и необоримый кержацкий изгибчик над переносицей.
— Самого егоровского роду, — признал старик. — Ты, Алекса, тоже ядреного корня, но слишком высок для нас. Не обижайся, давай.
Семнадцатилетний зять прекрасно видел это. Три сына веселили его, но к отцовству он готов не был. Подрастая, три бутуза так подключились друг к другу, что вообще не беспокоили родителей. Таково свойство трехдетных семей: дети сами по себе, родители сами по себе.
Вся семерка поступила в самые престижные ВУЗы. Алекс оказался во МГИМО, Ольга экстерном окончила Плехановский. Перестройка не застала их врасплох. «Лицейская» четверка стала первым провайдером, хребтом Интернета в Москве и России. Девушки тоже не растерялись в наступившей разрухе. Ольга открыла «Консалтинговую фирму», потом «Модный салон».
В 1986 году из мест «не столь отдаленных», из опалы и заточения вернулся Василий Петрович Грачев, «Грач», немногословный человек лет тридцати шести, встреченный Мокием с земляческим почетом.
— Хозяйственник ты мой, золотой ты мой, — Мокий хлопал того по спине и вздыхал, смахивая слезы. — Стосковался я по тебе, сизый голубочек! Теперь с тобой таких делов наворотим, глазам не поверишь.
— Спасибо, Кузьмич, что пособил на волю выйти. Если б не ты, трубить мне полную десятку, как пить дать. Опаска берет, как бы вновь не зацапали.
— Ан нет, Грач, не боись! Хозяйственное радение нынче в цене, собственность свята. Дождались своих времен.
На этих посиделках увидел Алекс и другого земляка своих родственников. Фамилия его была Второй. Константин Филиппович. Это был тоже крепкий низкорослый мужик с широким круговым шрамом на правой щеке.
В Москве свирепствовал грипп. Он зарождался и крепчал где-то в Азии, потом собирал дань с Европы, и начинал подбираться к Москве. Едва наступала московская зимняя сырость, как первые жертвы очередного гриппа послушно ложились под одеяло с градусником подмышкой. Каждый год его разновидность менялась, и каждый раз врачи умоляли народ о предосторожностях и прививках, но беспечные москвичи по обыкновению отмахивались и полагались на авось. В моду вошли цветные марлевые повязки, из которых тотчас сделали хит, в транспорте вокруг чихнувшего немедленно возникала пустота. К несчастью, мокрый снег и снежные лужи под ногами делали свое черное дело.