— Теперь жди беды, — говорил Викентий Матвеевич. — Подскочит доллар, поползут цены. Это надолго.
— Не сразу же, — возразил Семен Семенович. — Сначала в Европе, потом у нас.
— В Восточной Европе, скорей всего. Мы следующие.
Семен Семенович нахмурился. Он получал военную пенсию и мог бы, казалось, не слишком печалиться, но жена, дети, внуки — всех надо поддерживать, и если поползут цены, накроет всех без разбора.
— Понятно, чьи это козни, — произнес он. — Конечно, все это Америка делает. Не нравится ей, что они все могут объединиться и жить своим миром. Азиаты! К ним Китай ближе, вдруг с ним сговорятся? Вот американцы и хотят их в пыль разбить. И нас заодно. Мы теперь слабые, дохлые, никудышные. Знаешь, под каким условием они помогают Украине и Молдавии?
— Под каким? — Викентий Матвеевич знал, и сам же говорил об этом майору, да тот, видно, запамятовал.
— Чтобы они не платили долгов Газпрому!
— Ишь ты.
— Так нам и надо! — злился Семен Семенович. — Тащим к себе их демократию, точно заморскую невесту. Промышленность остановилась, народ криком кричит, жулики расплодились, как тараканы. А мы их во власть выбираем в этой дерьмократии, что в Кузнецке, что в Нижнем Новгороде. Учителя, святые люди, прекратили занятия с детьми! Голодают! Когда это было? Позор! Нет, Викентий Матвеевич, демократия не для нас. Вон, в девяносто третьем, в октябре, помнишь? — расстрелял собственный парламент, и что? Вскочил петух на забор, кричит с танка, ан руки-то в крови, кто он теперь?
— Помнишь, Семен, как народ повалил тогда на Пресню? Зевак на улицах, как на гулянии! Нам все игрушки, — майор погрустнел. — Потом как заполыхал, как задымился Белый дом. Мне из штаба хорошо видно было. Клубами черными, с полымью, лишь красные флаги сквозь них трепетали… Нет, Викентий Матвеевич, труха все это. Верховная власть должна быть крепкой, единодержавной, как всегда было на Руси. Иначе рассыплемся на кусочки.
— Военным людям нравится дисциплина, — миролюбиво согласился Викентий Матвеевич.
— Я и не скрываю этого. Что такое ваша свобода? В понятии русского народа свобода — это воля, а воля — озорничество. Дать ребенку свободу, значит, погубить его, дать русскому человеку свободу, значит, погубить Россию. Так и происходит.
— Ты слышал о гонорарах этого рыжего? Четыреста пятьдесят тысяч долларов за книгу! — усмехнулся Викентий Матвеевич.
— Да слышал, слышал. Такая же пакость, как и все они там наверху. У них свои разборки. Деньги — в заграничные банки, народу — лапшу на уши. Что же нам-то делать?
— Пока не поздно, все сбережения перевести в доллары.
— А где хранить? Государство опять обманет.
— А коммерческие банки, думаешь, не обманут? Клады пора закапывать, земля сохранит. Дожили. Держите деньги в банке, а банку в огороде — безнадежно усмехнулся Викентий Матвеевич.
— Не верит народ правительству, уже не верит. У кого, в какой стране такое возможно? Государство чистит карманы граждан, яко тать в нощи… куда ж бедному человеку податься? Куда-а?… Беззащитны мы, сиры и бесправны в родном отечестве, — старый солдат с горечью отвернулся.
Они прошлись до большой дороги и повернули обратно. Был час утренней выгулки собак. Множество животных разных пород, в том числе овчарки и доги, бегали по всему скверу без поводков и намордников, сбивались в стаи, учиняли драки и хриплый злобный лай. Чистый снег покрывался ежедневными пятнами их грязи. Собак было столько, что мамашам с колясками и с маленькими детьми гулять по дорожкам становилось опасно.
— Выйдешь еще? — спросил Семен Семенович.
— Навряд ли. Разве что к вечеру. Как же нам разобраться с этими «тиграми и драконами»?
— Будем наблюдать.
Тот недоброй памяти октябрь девяносто третьего года, грохот канонады на Пресне ударил по здоровью Мокия Кузьмича первым инсультом. Внезапно, среди бела дня, прямо за рабочим столом, старик обмяк и повалился на левый бок, уронив телефонную трубку. Недели через три речь его восстановилась, в руках для устойчивости появилась массивная резная трость, однако, на былое здоровье рассчитывать уже не приходилось. Поэтому-то и повез Егоров своего зятя «в медвежий угол» к холмистым переулкам Трехгорья, там же, у Красной Пресни.
Впервые в жизни Алекс увидел этот двухэтажный, нескладный, крепко сделанный домок с аршинными стенами и мелкими оконцами. Он выделялся простою побелкою, сквозь которую нет-нет да и розовел голый кирпич.