«Утюг»- усмехнулся Алекс, вылезая из машины.
В этом неказистом строении, по объяснениям тестя, совсем недавно располагался склад министерства бытового хозяйства, упраздненный лишь в позапрошлом году. Теперь же, «охраняемый государством, как архитектурный памятник середины восемнадцатого века» домик стал собственностью господина Егорова. Кому этот «утюг» принадлежал от-века, Алекс стал догадываться, когда, отгремев железными дверями, стали подниматься — он, Грач, Мокий Кузьмич и доверенный нотариус, по крутым, белого камня ступеням на второй этаж. Ковры, занавеси, старинные стулья, лавки, сундуки… по дубовым кондовым доскам пола мужчины шли под крепкими сводами в залу. Перед ее тяжелой, с латунными накладками, дверью находились две-три двери поменьше. Из одной вышел и присоединился к ним Константин Второй, в других, чуть приоткрытых, виднелись фигуры служащих и современное офисное оборудование.
Зала сохраняла облик, соответствующий впечатлению от всей постройки. В камине потрескивал огонь, вдоль белых стен тянулись глухие деловые шкафы, батареи парового отопления были прикрыты дубовыми панелями, всю середину помещения занимал обширный тяжелый стол, окруженный неподъемными стульями. Внизу, под столом, нашлась удобная и широкая подставка для ног.
Отдуваясь, Мокий Кузьмич сел на председательское место. Одесную усадил Алекса, по левую руку — Грача, пригласил расположиться поближе нотариуса и Второго.
— В присутствии доверенных лиц я, Егоров Мокий Кузьмич, владелец ИЧП «Параскева», находясь в ясном уме и твердой памяти, передаю права на все имущество внуку моему Силе Алексеевичу Мотовилову одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года рождения августа двадцатого дня. До достижения моим внуком совершеннолетия в две тысячи третьем году опекуном и доверителем назначаю его отца, то есть моего зятя Алексея Андреевича Мотовилова. В случае развода супругов все имущество ИЧП «Параскева» разделу не подлежит как принадлежащее единственно Силе Алексеевичу Мотовилову.
Примерно так была выправлена бумага, взвалившая на плечи Алекса, двадцатисемилетнего Президента Интернет-провайдерской российско-американской Компании, тяжкий груз из сотен разнородных предприятий, разбросанных по всей Руси. И как только Егорову удалось нахапать полные руки такого добра?
Ответы и догадки на эти вопросы мог бы отчасти подсказать портрет, что висел на белёной стене. Сходство с Мокием Кузьмичем было разительным. Сумрачный старик с белой колючей бородой, остриженный в кружок и причесанный на прямой пробор, в халате с куньей опушкой и толстой золотой цепью на груди, сердито смотрел вполоборота влево, опустив на колени руки — руки хозяина, украшенные обручальным кольцом и двумя перстнями.
Изображение было выполнено в манере провинциального семейного портрета, судя по всему, в начале восемнадцатого века; подобных ему характерных живописных полотен немало сохранилось в русских отдаленных музеях. Художник, как правило, оставался неизвестен.
Секретарша внесла подносы с напитками и угощением. Событие отметили, уважили. После этого хозяин попросил удалиться всех, кроме зятя.
Алекс молчал. Странное ощущение владело им. Словно из отдаления, со стороны увиделся ему изгиб его собственной судьбы, искривленный стариком Егоровым, изгиб предумышленный, но… но… не петлевой… Это слово закрепило легчайшее ощущение проблемы, чтобы не потерять ее в хаосе повседневности, но отработать в ближайших буднях.
— Что скажешь, зятек? — усмехнулся Егоров. — Нагрузил тебя на десять лет, словно срок дал. У тебя и своя ноша немалая. Потянешь?
Алекс молчал. Трех прекрасных сыновей не назовешь ловушкой, хотя замысел тестя обнаружил себя полностью.
— Справлюсь, — кивнул он.
— Глянь-ка сюда, Алекса.
Образованный человек, министр, Егоров словно снимал с себя весь политес, когда оставался наедине со своими.
Он тяжело подошел к шкафу, просунул руку в щель у стены. Нажал на что-то. Шкаф открылся, обнаружив идущие внутрь — вверх деревянные ступени.
— Ступай, пока не скрипнет. Фонарик не забудь.
Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь… Седьмая ступенька тихо скрипнула под ногой. Алекс замер.
— Плашечку справа чуешь? Сдвинь.
Алекс ахнул. В тайнике мигал огонек шпионского самописца! Выпускник МГИМО, он понимал в них толк. Эта модель принимала условный сигнал на расстоянии до пяти километров и шифровала на пленку. Одной заправки хватало на полгода.
— Внял, Алекса? Смени на свежую. Спускайся.
Заметя следы, они уселись за стол. Тесть молчал. Глаз его стал дергаться, левая щека перекосилась, в дыхании появились хрипы.