Под зонтиком от зимнего дождя Агнесса поднялась по Пречистенке.
Старинная улица была неширока и малолюдна, чего не скажешь о машинах, мчащихся от Лужников и Новодевичьего монастыря напрямую к центру. Других звуков, кроме влажных автомобильно-дорожных, вокруг не было. Вдоль тротуаров струились ручьи, их сильное течение бурлило вокруг ног, когда приходилось пробираться через переулок, из водосточных изгибов крыш вдоль фасадов всех особняков, которыми была богата улица, на головы пешеходов также рушились потоки воды. Чистый переулок был залит водой более, чем любой из встреченных, поэтому обходить его пришлось широким окольным ходом.
Наконец, Агнесса прошла вдоль невысокой зеленой ограды с желтыми шишечками и свернула во двор к строениям, выкрашенным в нежный светло-розовый цвет.
За оградой царила тишина. Словно и не было вокруг городского шума, гудящей автомагистрали. Здесь покойно стояли темные ели, вдоль расчищенных дорожек лежал влажный белый снег, над дверьми красиво нависали чугунные козырьки с витыми украшениями.
Потянув на себя неширокую, мокрую от непогоды, деревянную дверь, Агнесса оказалась внутри приземистого здания. Внутри него стояла такая же тишина. Над головой плавными тонкими гранями сходились к вершине низкие закругленные своды, в небольшие окна лился неяркий свет зимнего дня. Она вдруг ощутила всю суетность своей затеи. Бородатый служитель в черном, из простых, надзирающий за порядком, показал ей дверь священника-администратора в одном из боковых проходов.
Из кабинета доносились голоса. Следовало обождать.
В тесноватом коридорчике Агнесса была не одна. Сюда выходила и другая дверь, возле которой висела табличка: «К преподобному не толпитесь, размещайтесь на стульях в передней.» Несколько священников в черном облачении с крестами на груди ожидали (толпились стоя) в почтительном молчании. Это были мужчины солидного возраста, с бородами, давно побитыми сединой. Среди них выделялся красивый, совсем не старый, грузин с огненными черными глазами, свежим лицом и тоже сединой в смоляной кудрявой бороде, но, как бывает у южан, лишь украшавшей его мужественную внешность. Они оказались совсем близко, и он невольно скользнул взглядом по фигуре Агнессы.
Но тут из «ее» двери вышел молодой человек в сутане, и она перешагнула порог.
Кабинет был обширен. Ей показалось, что его теплое сумрачное пространство не было «обставлено», но было «обжито». За стеклами шкафов поблескивали золотые книжные переплеты, на большом «толстовском» столе с оградкой и зеленой настольной лампой было опрятно и строго. Суховатый, светло-приветливый человек, отец Владимир, приподнялся навстречу, предложил сесть напротив него, устремил на нее внимательные глаза. Волнение улеглось. Просто и толково она развернула перед ним свое коммерческое предложение, подала составленную накануне и набранную на компьютере «Записку…» о том же, и медиа-план с расценками, объемами и сроками. С учтивостью, подобающей месту, поинтересовалась службой «Связи с общественностью» в условиях Патриархии, и выслушала серьезные, чуть-чуть иронические, ответы.
Наконец, беседа окончилась. Отец Владимир поднялся, сделал шаг навстречу ей и двери.
— Я доложу по начальству, — с мимолетной улыбкой сказал он, как бы расставляя точки над чисто-коммерческими переговорами.
— А я, с вашего разрешения, перезвоню вам через неделю, — простилась она.
Бережа впечатление от беседы с умным, неощутимо-легким человеком, Агнесса вышла за зеленую ограду и дальним обходом, переулками с дивно-старомосковскими именами принялась плутать вдоль старинных особняков, словно по кривым дорожкам, так или иначе ведущим к станции метро.
Через неделю она осторожно напомнила о себе по телефону и услыхала сдержанный, чуть усталый голос.
— Преподобного не было, ничего не известно.
Еще через неделю звонки остались безответными, трубку не брали. Умудренная рекламным опытом, она больше не звонила.
В театральной труппе «Белая звезда» давали премьеру. «Катя + Гриша = любовь» современного автора Кондрата Рубахина, как обозначил он на афише свой псевдоним. Была его пьеса недлинной, в двух актах, по образу и подобию всех современных спектаклей, которые не рискуют задерживать внимание «новых русских» долее, чем на два часа. На суд зрителя представлялись шумные сцены золотых екатерининских времен, эротические, танцевальные, с простой, но лихо закрученной интригой, с откровенно-грубоватыми, в духе «светлейшего», шуточками и россыпью намеков. И хотя давным-давно можно было говорить, что угодно, автору казалось, что намеки действуют острее, будоража глубинные влечения и либидо каждого зрителя. Вениамин Травкин был согласен с ним.