— В мае следующего года мы объявляем конкурсный набор исполнителей на многих инструментах, в том числе на арфе. Готовьтесь.
С благоговением, внушенным еще в музыкальной школе, покинула она «обитель муз», Московскую Филармонию, тихо закрыла высокую входную дверь. Оркестр! Многоструние, громады звуков, божественное в человеке! Какое счастье играть в оркестре! Она знала его, это счастье, когда участвовала в конкурсах, в последнем туре… о, как она знала это!
Рассказывать дома о посещении главного дирижера она не стала, пообедала мамиными котлетами и ушла заниматься в свою комнату. Дело не в конкурсе, дело во внешности, — с унынием думалось ей. Арфа стояла в изголовье возле постели, подальше от окна и внешней стены. У внешней стенки помещалось пианино. Больше в маленькую комнатку ничего не втиснулось, было тесновато и скромно, но инструменты были хорошие.
Она села на постель, подобрав ноги. Посидела тихо-тихо, словно затаилась, потом прерывисто вздохнула, поднялась, прошла, не подымая глаз, мимо зеркала к телефону в передней.
— Слушаю вас, — ответил сильный мужской голос.
— Алло, — еле слышно начала она. — Можно мне… — и запнулась.
— Рэшительнее, дэвушка! — весело засмеялся Карен, нарочно усиливая акцент. — Из «Городской нови»? Шурочкина подруга? Созрели? Жду вас на первые смотрины завтра к одиннадцати часам. Без очереди.
— Грач? Я, Алекс. Приятная новость. Я вычислил твоего двойника. Процентов на девяносто.
— Кто он, Андреич? Я ему голову сверну.
— Ха-ха. Это сотрудник «Каскада», артист из «Белой звезды» в амплуа первого любовника. В свободное время любит играть в разбойников. Его зовут Виктор Селезнев. Последи за ним. Он может быть нам полезен.
— Понял, шеф.
— Мягко, неназойливо. Он чуток и восприимчив. Не спугни.
— Ясно, Андреич. Будет сделано.
На Ленинградский вокзал Толика пришла проводить жена. Она стояла на перроне в беличьей потертой шубке, в пуховой шали на голове, держа в руке букет недорогих ветвистых гвоздик. Ее тревожил негастрольный отъезд мужа, и лишь безусловное доверие между ними охраняло от подозрений. Не ведала она и о деньгах, не видела их, а то бы испугалась.
Они дорожили друг другом. Он появился в ее жизни шесть лет назад, вечером после похорон ее матери, когда она почти без сознания стояла у своей двери и не могла войти. Три месяца мать ее, молодая, в сущности, женщина, умирала от рака. В последнюю минуту дыхание ее выровнялось, глаза открылись, и перед взором развернулись быстрые картины, полные света и смысла, потому что зрачки съузились в точку, как от солнца, а между бровей заломилась легкая складочка внимания, знакомая дочери по прежним временам.
Анатолия же судьба привела в тот вечер прямо на ту же лестницу, к закрытому окошку между этажами, где стояла горячая отопительная батарея и где он расположился на ночлег. С окончанием учебы общежитие для него закрылось, жить было негде. Анатолий не ухаживал за девушкой, он выхаживал ее. В армию, подводником на Северный флот, ушел уже семейным человеком, на пятый месяц службы родился его первый сын. Сейчас жена его работала медицинской сестрой в послеоперационной палате. Взяток не брала. Толик подшучивал над ней и ценил ее.
— Когда прибудешь, позвони или дай телеграмму, — она шла под фонарями вдоль перрона вровень с окном его купе, под которым было написано «Москва-Мурманск».
— Да, да. Иди домой, — так же знаками отвечал он.
Наконец, закончились и вокзальный перрон, и прощание с женой. Он остался один на один с тем, что задумал.
В купе, кроме него, оказались два моряка, соседние купе заняли еще несколько человек в морской форме. Больше пассажиров не было. Поезд шел незагруженным, пустовала половина вагона. Да и кому охота уезжать из Москвы под зимние праздники! Морячки ушли к соседям, а он, постелив, что дали в пакете, залег под одеяло на нижней полке.
По окончании второй «операции» он стал человеком, имеющим начальный капитал. Это еще не деньги. Деньги должны работать. А вот в том, что дерзкая афера удалась дважды, что пережитый им гибельный «трус» не обагрил его рук и принес целое состояние, явственно ощущалась благосклонность судьбы, обязующая его взрастить взамен нечто прочное и благотворное. В бытность свою на северах, в заливе близ Кандалакши, где стояла его часть, приметил он, бог знает зачем, ладно работавший заводик стройматериалов — гранитной крошки, щебня и гравия. Даже память о Кольском полуострове, искристый кусок розового гранита, взял из его отвалов. Нельзя сказать, что свет сошелся клином на приполярном сельце, или что валяльное производство под Верхней Салдой сулило меньший размах — отнюдь нет. Просто, из многих равенств следует брать то, куда тянется душа.