Она промолчала. Бывает. Звонили, не звонили. Кто церемонится с рекламными агентами!
День разгорелся. Окруженное морозной радугой, солнце накалилось до полного белого сияния, залило землю ярким светом, но без тепла, как бы для самого себя. В застылом лесу между древесных стволов дымно стояли его косые твердые лучи, в которых играли серебристые искры, словно в сказочном снежном королевстве.
Следовало поспешить, чтобы успеть на последнюю перед дневным перерывом электричку. Легко, как спартанка, Агнесса пробежалась по визжащей тропке, мимо шишек, следов, кустов и деревьев, вбежала на платформу одновременно с поездом и вошла в раздвигающуюся дверь вагона. Вновь потянулись широкие белые поля, дальние деревеньки, промышленные пригородные зоны, вновь разлилась саднящая боль.
В Москву она вернулась в середине дня.
Второй адрес был на Ярославском шоссе, близ кольцевой дороги, и тоже строительный котлован, глубокий, как провал. Далеко внизу еще возился маленький оранжевый экскаватор, было видно, как из его ковша от свежевынутой земли валит на морозе густой пар. Пришлось спуститься туда по длинному-длинному покату, ходить по незамерзающим грунтовым лужам, слушать напористую речь управляющего. Душа ныла и ныла. Отсюда, с уровня днища, стены казались высокими, как египетские пирамиды, в них желтели и неровно переслаивались с серыми и коричневыми, слои песка и суглинка, вверху, ближе к поверхности, виднелись остатки белой кладки давно исчезнувшего храма, там и сям краснелись сгустки раскрошенного кирпича, а в углах выработки стояли истуканами молочно-белые комы льда. Возле них с ломиками и кувалдами теснились толсто-одетые женщины в синих, красных, зеленых головных платках, пытаясь отколоть твердые, как камень, ледовые куски. В слепящих по-марсиански лучах солнца от этих пятен заломило виски.
— Кому он нужен, подземный гараж? — не сдержалась Агнесса.
— Подземный-то? — недоверчиво глянул строитель. — Да поверней как-будто, подземный-то.
Они поднялись наверх, прошли в жаркую барак-контору. Вторую нынешнюю неудачу Агнесса сотворила собственными руками. То ли управляющий не простил ее сомнений в полезности глубокого гаража и, задетый за живое, раздумал допускать ее к своему детищу, то ли, в самом деле, как объяснил ей, забыл где-то печать, только заполненный договор пришлось оставить на его столе «до завтра», на произвол судьбы без всяких прав и надежд, потому что согласие между Заказчиком и Исполнителем развалилось на глазах.
Короткий день угасал. Город вновь зажигал фонари. Горячим росчерком загорелась вдали изящная буква «М».
«Домой, домой…» — она побежала к остановке автобуса.
Окутанный клубами пара, с утеплителем «на морде», автобус высадил пассажиров из заледеневшего салона с лубяными, пушистыми от инея окошками в двух шагах от метро ВДНХ. Вестибюль станции тоже дымился морозным паром, люди, люди, зыбкие, отдельные, закачались вокруг нее.
«Домой, домой…»
Миновали Алексеевскую, Рижскую, Тургеневскую. Вдруг поезд остановился. За черными окнами проявились стены тоннеля, пыльные ленты электропроводки. Пассажиры молчали. В вагоне быстро сгущалась духота. Сто двадцать человек молча смотрели перед собой.
Постояв перед семафором, поезд двинулся дальше.
… Дома Агнесса учила ребенка драться. Она села на пол, поставила его перед собой.
— Бей! — раскрыла свою ладонь. — Сожми кулаки. Бей!
Но малыш не понимал, он соскучился, ему хотелось играть.
— Бей! — встряхнула его Агнесса. — Я не хочу за тебя бояться. Бей!
… Ночью она проснулась от страха. Он охватил сердце колючими пальцами, заполз в мысли едким предчувствием. Все казалось гибельным, беспросветным, ее жизнь, ее материнство. В доме было тихо, ребенок спал. Страх разрастался. Агнесса села. Внутренним усилием стала пристально смотреть на этот страх, противостоя темной силе. «Потерявший мужество теряет все»… Понемногу что-то переменилось, стало знакомо, стало «работой» с известным протеканием. Ком напряжения сместился выше, выше и, наконец, оставил ее совсем. Повеяло свежей легкостью. Агнесса перевела дух. «Пусть, — подумалось ей, — пусть я не умею жить и никогда не буду богатой, пусть меня испытывают бедой и страхом, но… я смотрю на них, смотрю, и между ними и мной встает мой взгляд. И я права».
Весть об операции Лады разнеслась по всем этажам института с быстротой молнии, вызывая необычайное, почти истерическое, оживление. Оказалось, что ее не только, конечно, заметили, но и прониклись сочувствием, даже назвали «Солнышко» за тихость и светлоту. И теперь стали ждать, как волшебную сказку про Золушку, про золотые яблочки, про царевну-лягушку. Чуда, чуда! — взывали истомленные скудной жизнью женские сердца. Не проходили дня, чтобы кто-нибудь не заглянул в «Каскад» с вопросом «Когда?», так что рекламное агентство поневоле оказалось вдруг в центре такого publik relations, будто на всей планете не происходило ничего более примечательного.