Лада вернулась минут через сорок. Сияющая, упоенная, в синем платье с тяжелой брошью из янтаря на груди слева, с копной рассыпавшихся светлых волос. Эта неумелая прическа единственная напоминала прежнюю Ладу. Напевая, она обошла мокрое пятно, понюхала цветы своим новым носом и легко опустилась на место.
Наконец-то появилась возможность рассмотреть ее поближе. Екатерина Дмитриевна сменила очки.
Перед нею в профиль сидела юная женщина поразительной красоты. Носик ее был изящно и тупенько вздернут, лицо излучало благородное спокойствие. Глаза, чуть приподнятые к вискам, словно раскрылись, а в линии губ появились нега и прихотливость. Дивное преображение!
— Лада, — приветливо окликнула ее Екатерина Дмитриевна, — ты замечательно выглядишь. Прими мои самые добрые пожелания и поздравления. Эти цветы от наших мужчин, они рады за тебя и желают тебе счастья.
— Спасибо, — ответила та растроганно.
Екатерине Дмитриевне не терпелось расспросить подробнее, как, за сколько, больно ли, долго ли? но сразу на такие вопросы не задают. Придет время — сама расскажет, и не раз.
Ее подруги неприступно работали, звонили, вели переговоры. Девушка тоже достала какие-то бумаги, разрисовала их завитушками, встала и принялась ходить по комнате, хватаясь то за справочники, то за подшивку газет. Признания жаждала ее душа, праздника, разделенного с ближайшими друзьями!
Женщины переглянулись. Екатерина Дмитриевна замерла.
— Подойди ко мне, Солнышко, — вкрадчиво позвала Шурочка.
Лада готовно приблизилась.
— Янтарная? — спросила Шурочка, всматриваясь в брошь.
— Да. Красиво, правда?
Шурочка сокрушенно вздохнула.
— Ты меня, конечно, извини, но ведь у тебя голубые глаза, тебе не идет янтарь. Продай его мне.
Агнесса фыркнула, пригнувшись к самому столу. Лада онемела. Шурочка торжествующе двинула стулом и удалилась.
Стало тихо. Стало нестерпимо тихо. Екатерина Дмитриевна боялась поднять глаза. «Женщины, женщины… вот мы, — она чуть не плакала. — Столько любви, столько добра, и вдруг как молния сверкнет жестокость!» Холодно, бесприютно показалось ей в этой комнате с ее кладбищенской пышностью, северной стороной, тусклой метелью за окнами. «Нет, — вздохнула пожилая женщина, нашаривая таблетки в сумочке, — нет, нет, никаких снисхождений, приходит срок и ты остаешься один на один с гибельным злом этого мира… — томь, слабость овладели ею. — А я-то думала, мне износу не будет. Нет, нет».
Лада сидела тихо, сжавшись, точно подбитая птица, на лице проступили какие-то тени, пятна, вмятины.
И тут сильным движением поднялась из-за стола Агнесса. В руках ее был гребень и несколько шпилек.
— Не время лить слезы, подруга, одна лужа у нас уже есть, — сказала она, подходя. — Посмотрим-ка лучше твои новые возможности.
И развернула ее стул спинкой к себе.
Для начала она бросила русые пряди наискось через лоб, по шелковистому завитку на каждую щеку. Двадцатые годы, первые кино-дивы возникли перед глазами. Потом устроила на макушке светлую путаницу и тремя взмахами придала ей очертания камеи, даже перевила алой ленточкой от конфет, найденной в ящике среди кнопок и скрепок. Стало изыскано и строго. Затем с помощью резинки свернула волосы в рулик, потом чего заколола на затылке конский хвост, напустив на глаза низкую челку. Вот появились косичка, глубокий овал, высокая бальная… Лада сидела не дыша, не отводя глаз от зеркала, от волшебной сказки, где за каждым поворотом ждали новые чудеса.
Агнесса творила молча и вдохновенно. Екатерина Дмитриевна любовалась ею. Все-таки милосердие… это, знаете ли, не пустой звук. Она была очень рада за Агнессу, и за эту девочку тоже, и за себя.
В заключение Агнесса стянула волосы рыхлым японским двойным узлом и с сожалением отошла. Новоиспеченная красотка принялась смотреться в два зеркала сразу.
— А мне прическу? — непримиримо сказала Шурочка, давно уже наблюдавшая их занятия.
— Перебьешься, — кинула ей Агнесса и отвернулась.
Сложив на груди руки, она прислонилась к подоконнику, спиной ко всем, сидящим в комнате. Перед ней, заметаемый мелким снегом, лежал безлюдный переулок с выпирающими углами домов, рытой канавой, глухим бетонным забором. Низко стелились тучи.
Постояв, Агнесса вернулась к столу, убрала все бумаги и уехала.
В феврале Виктор Селезнев искал работу. Он оставил заявку в театральном союзе, навестил несколько театров и студий. Везде кипели репетиции, ставились спектакли, зрители наполняли залы, но денег было в обрез, проблем выше головы, свои актеры ревнивы и насторожены, поэтому никто ничего Виктору не обещал. Жизнь его оскудела. Даже Шурочки не было возле него. Он пытался было заговорить с нею, пригласить, но она стала резкой, как рыночная торговка, и ему пришлось отскочить. Ужасный век, ужасные сердца! Пусть у нее другой мужчина, но нельзя же так неделикатно! Один, без занятий, скучный и желчный, он валялся с книгой или слонялся в ожидании привычного часа, когда заканчивались спектакли и артисты собирались в артистическом кафе.