Первая записка была на бланке председателя Совнаркома, и там было сказано, что надо помочь молодежи от партии и выдать будущему ЦК десять тысяч рублей. Два слова были выделены, как это часто делал Ленин: «помочь» — подчеркнуто один раз, «от партии» — три раза.
Вторую записку Владимир Ильич написал на экономной четвертушке. В ней содержалась просьба накормить обедом одиннадцать членов молодежного президиума.
Они спустились этажом ниже, прошли в центр здания, где находился ВЦИК. Уже в коридоре, неподалеку от председательского кабинета, был слышен знаменитый металлически четкий голос «красного президента», покрывавший шумы любого собрания или митинга; в комнате он умерял его, как мог.
Они приоткрыли дверь в кабинет. Свердлов стоя разговаривал по телефону. Увидев их, он энергично замахал рукой — сюда, сюда! — и сказал в трубку:
— Вот они, явились, Владимир Ильич… Да, да, хорошо, непременно!
В небольшом кабинете сразу стало тесновато. Свердлов одобрительно оглядел своих посетителей.
— Значит, побеседовали с Ильичем? Превосходно! Жаль, у нас буквально нет минуты свободной, чтобы заглянуть к вам.
Но оказалось, что он хорошо знает о многих выступлениях на съезде, даже запомнил некоторые фамилии. Потом, взяв из рук докладчика записку на бланке, прочел ее, близко поднеся к блестящим стеклам пенсне. Потом сказал: «Помечтаем немного» — и тут же раскрыл перед ними ослепительное будущее: «Когда вас будет миллион, и даже больше».
— Но вместе с тем, дорогая молодежь, ревизионной комиссии, которую изберет съезд, надо с самого начала следить, чтобы разумно и экономно расходовалась каждая государственная копеечка. — Он подсунул краешек совнаркомовского бланка под лампу. — Сегодня же сведу вас с наркомфиновцами… А где вторая записка? По-моему, у вас имеется еще записка от Ильича?
Он снял пенсне, висевшее на шнурке, часто поморгал усталыми близорукими глазами. И вдруг стало видно, что он еще очень молодой и, в сущности, не так уж давно и сам был «молодежью».
— Так где же записка? Что вы ее держите? Давайте-ка сюда!
Привычным движением он нацепил обратно пенсне, Скользнул по записке быстрым взглядом, открыл боковой ящик стола и убрал ее. Затем выдвинул другой, соседний, достал книжицу, похожую на квитанционную, и аккуратно, один за другим, оторвал одиннадцать талонов. Под стеклами пенсне пробежала улыбка.
— По имеющимся сведениям, сегодня как раз неплохой обед. Пшенная каша. Причем густой консистенции.
Вошел паренек в косоворотке и положил перед ним толстый пакет, облепленный сургучными печатями. Смуглое лицо Свердлова сразу сделалось напряженным.
— Ты обожди, Гриша, — сказал он пареньку. — Наверное, скоро придется ехать с ответом… А вы, молодежь, извините, — повернулся он к делегатам. — Рад бы с вами продолжить разговор, но… Да мы еще не однажды встретимся, — закончил он и крепко потряс каждому руку.
Делегаты отошли от стола, а Свердлов, не отрывая глаз от пакета, взвесил его на ладони, отложил в сторону и, придвинув к себе какие-то мелко исписанные листки, погрузился в чтение. Через некоторое время он поднял голову и с удивлением посмотрел на делегатов, которые, оказывается, не ушли, а стояли, тихо переговариваясь, посреди комнаты.
— В чем дело, молодежь? Недосказали мне что-то?
Докладчик подошел к его столу:
— Яков Михайлович… У нас к вам просьба. Думаем, что выполнимая… Верните нам записку Владимира Ильича. Которая насчет обедов… для Эр Ка Эс Эм, — с затруднением произнес он еще непривычное слово.
Свердлов ответил не сразу. Показалось даже, что этот стремительный человек замялся на несколько секунд.
— Друзья мои, поверьте, не могу! Я ведь тоже на службе у Советской власти, и, стало быть, лицо подотчетное. Отчитываюсь в каждом своем действии. В каждом! — повторил он. — В качестве резерва и я имею некоторое количество талонов. Случается, позарез нужно накормить то иностранных товарищей, то своих приезжих… Я ведь отчитываюсь в этих талонах… Если выразиться бухгалтерским языком, записка, которую вы просите вернуть, — мой оправдательный документ. Очень мне жаль, ребята, но, честное слово, не могу…
А дождь так и не переставал. Только теперь он не моросил, а лился на головы, точно сквозь дырявую крышу. Сумерки стали темно-свинцового оттенка, и строения на площади скорее угадывались, чем были видны. У Верхних торговых рядов желтело расплывчатое пятно фонаря.
Туда они и побежали, бесстрашно разбрызгивая лужи.
Какой-то деревянный навес с длинными прилавками. Можно укрыться здесь, забраться на прилавок, смотреть, как в свете одинокого фонаря крутятся дождевые струи.