— Ах, ветер в лицо! Как оригинально. Никогда не слышал, первый раз. Красиво, оригинально, и, главное, до вас такого заголовка не было. Между прочим, не всегда приятно, когда дует в лицо… Смотрите, надует в горло.
— Красный как рак. Свежо, ново… — и тут, угрожающе глядя, — речь идет о вареном раке. А так он черный. Если вас опустить в кипяток, то же будет… И глаза у живого рака нормальные.
И вот он, завхрон «Смены», впервые вызвал меня — до сих пор я по собственной инициативе находил темы для заметок.
Точно раздумывая некоторое время, он глядел на меня, потом из-под лампы достал прямоугольник бумаги с типографским текстом, по виду несомненно пригласительный билет. Куда? По слову поэта, «сердце забилось в три стука». Настоящее задание. На премьеру в театр? Большая рецензия? Открытие выставки?
Он протянул мне билет, на котором было написано совсем другое:
«Правление Судотреста приглашает 25 октября 1925 года в 2 часа дня на Балтийский судостроительный завод (Васильевский остров, Косая линия) на торжественный спуск первых советских лесовозов».
— Большое событие, — сказал завхрон, глядя поверх пенсне. — Будет Красин. Надо взять интервью. И подпись под фото на сорок строк. Что такое интервью? — сверкая глазами фанатика, произносил он одно из своих неподражаемых напутствий. — Это умение задавать вопросы, слушать ответы и записывать их иногда на ходу, но не потея, а как бы между прочим, в беседе. В этой беседе ваше «я» отсутствует, вы передаете мысли и слова. Человек, с которым вы беседуете, это деятель, — подчеркнул он, — именно поэтому берете интервью у него вы, а не он у вас. И, следовательно, тратить на вас лишнее время он не станет.
Снабженный напутствием, при блокноте и карандаше, рассчитав время, я отправился с утра на Васильевский остров, обдумывая вопросы, волнуясь, — первое большое задание. На улице была поздняя осень, самая тяжелая осень — конец октября. В отличие от ленинградских весны, и лета, и зимы, всегда неожиданно разных, она обладает некоторым постоянством, стилем, определенностью примет. Налицо весь комплект: сеется мельчайший, невидимый глазу дождичек, ветер насквозь продувает знаменитые проспекты и набережные, очень низко нависает серое, цвета грифельной доски, небо. У фонарей бледный невыспавшийся вид — их рано зажигают и поздно гасят. Без часов трудно определить время суток: таким может быть и утро, и вечер. Нева начинает тяжко цепенеть — кажется, если зачерпнуть пригоршней эту мрачно-свинцовую воду, она потянет руку.
С таким днем не вяжется понятие «торжество», да еще под открытым небом. Не было возможности прибегнуть к готовым, удобным для начала фразам вроде: «Сама природа разделяла всеобщее ликование». Природа ничего не разделяла.
Торжество это было действительно в своем роде неповторимым событием, единственным. Будет много других — гораздо масштабнее, но это было первое, когда все начиналось.
Славный, прославленный своею историей завод расправил плечи. Он не строил судов с 1915 года — последним здесь соскользнул со стапеля супердредноут, построенный царским правительством. И вот, через десять лет, в другом мире, — первые корабли возрождающегося советского торгового флота.
На стапелях стоят два корабля, 60 000 пудов организованного металла, корпус судна подавляет своею 85-метровой величиной. Да, тогда это поражало.
Корабли стоят на стапелях, ожидая своей минуты, герои сегодняшней премьеры. Только один раз, в день рождения, можно увидеть их в таком ракурсе — высоко поднятыми над землею. Они всегда воспринимаются слитно с морем, небом, горизонтом, с воздушным простором, с чайками. И здесь постигается полностью их целесообразная красота, всегда впитывающая в себя «последнее слово техники». Стоят кормою вперед, с наклоном к воде, на старте, точно ожидая команды.
Нева здесь включена в хозяйство, это цех, она кажется широкой, как море, — противоположного берега не видно, он в лиловатой дымке, видны плавучие краны, буксиры.