Более полувека назад некоторые критики, оценивая необычайную густоту его письма, насыщенность красками, деталями, расточительно-щедрыми наблюдениями, предсказывали ему, что он неминуемо «испишется».
Действительно, его рассказы, повести, романы, начиная от самых первых, — какие-то чемпионские, рекордсменские, выражаясь спортивно — все с выпирающими мышцами и мощным дыханием.
Можно представить себе реальность опасений, которые возникали с каждой новой вещью этого писателя: сколько может продолжаться такая богатырская трата сил?
Но выходила следующая книга — и все новые и новые россыпи никогда не повторяющихся образов, сравнений, наблюдений, красок представали перед читателями.
Становится понятным непрестанное, многолетнее восхищение Горького, бросившего о нем крылатое слово: «Властелин словесных тайн».
Подходя к восьмому десятку своей жизни, он написал повесть «Утренний взрыв». Михаил Шолохов, приславший телеграмму своему старшему собрату по перу, прекрасно выразил то чувство, которое возникает при чтении этой вещи:
«С истинным наслаждением прочел «Утренний взрыв». Дивлюсь и благодарно склоняю голову перед Вашим могучим, нестареющим русским талантом».
Этот могучий талант своим шестидесятилетним трудом опроверг само понятие «исписаться». Он еще раз доказал, что духовная энергия человека пожизненна, если она вдохновляется высокими целями.
Свою последнюю статью, написанную за несколько дней до кончины, он назвал так: «Жизнь писателя должна быть подвигом». Мы знаем — это не фраза, претендующая на то, чтобы стать исторической. Здесь выражено коренное убеждение старого писателя, чья жизнь и была творческим подвигом, неустанным служением родной литературе — его единственной всепоглощающей страсти.
Книгам его уготована большая, беспокойная, долгая жизнь — они никогда не будут застаиваться на полках, залеживаться в шкафах. И в сознании читателей всегда будет жить образ их создателя — властелина словесных тайн, чудесного мастера с Орлиной скалы.
ВЫСОКИЙ СЧЕТ
Настоящая биография
НАЧАЛО ХАРАКТЕРА
При взгляде на него невольно думалось: как это он ухитряется и зимою быть загорелым? И эта стать — разворот плеч, посадка шеи, отчетливо спортивная осанка, как будто он не сидит долгими часами за столом, изо дня в день, в редакции и дома, не корпит над своими рисунками. Мы знали, что он занимается спортом, ходит на лыжах, купается, плавает, занимается верховой ездой. Но когда он все это успевает?
Несмотря на свою крайнюю молодость — ему не было девятнадцати лет, когда он пришел в редакцию «Смены», — он уже накопил себе, так сказать, творческую биографию и кое-какой стаж. Играл в молодежных театральных коллективах, и уже имел и самостоятельные постановки, и учился в Институте истории искусств. И вот потянуло в газету.
Звали его Лев Канторович.
В «Смене» он сидел за одним столом еще с двумя художниками. Как они, он рисовал тут же, в редакции, — почему-то тогда в этом была необходимость. Вся редакция помещалась вместе — тогда отдельные комнаты были роскошью. Средний возраст сотрудников — 21 год. Все время что-то поступало, менялось, кипело, требовалось изготовить срочно карикатуру, рисовать заголовки и даже заставки. Газетчики работают по жесткому графику, всегда торопятся, спешат. Это, если хотите, стиль, в этом есть своя поэзия, своя музыка.
Лев Канторович категорически выпадал из этого стиля. Видимо, он не умел, уже тогда выучил себя не торопиться. И в сущности, это никого не задевало, было фактом его личной биографии. Но все же один человек страдал. Хладнокровие и спортивная выдержка художника приводили его в отчаяние. Это был художественный редактор, начальник художников Митя Жуков. Он начинал пороть горячку, крича, что график срывается, что в цинкографии открутят голову, а юный художник невозмутимо прищуривал глаз, то близко, то издали разглядывая набросок, и начинал новый вариант. У него была двойная нагрузка. По условиям игры, как в шахматах, ему отпускалось на выполнение рисунка определенное время. Здесь надо было держаться на выработанных приемах, навыках. Можно было пользоваться готовыми штампами, что делали его соседи. Он упрямо на ходу отрабатывал свою манеру, боролся со штампами, которые лезли под перо и кисточку. И кроме того, он был человеком другого стиля — отчетливо, сознательно не любил суеты, нервозности, взвинченных жестов, шумихи, поспешности.