Наступил тридцать второй год.
— Мне «очко», — говорил Лев Канторович, — двадцать один — многовато, в сущности. — И чувствовалось в нем внутреннее беспокойство, точно боялся что-то пропустить.
И как-то незаметно — все у него делалось без широковещания — выяснилось, что он уходит в арктическую экспедицию на ледоколе «Сибиряков».
Эта экспедиция уходила без шумной рекламы, но то, чего она добилась, сделало ее всемирно известной. «Сибиряков» проложил дорогу великого Северного морского пути — впервые за всю его историю арктическое плавание прошло за одну навигацию. Плавание было очень трудное, много опасностей и приключений, в результате которых «Сибиряков» оказался в Японии.
И вот теперь награжденные «сибиряковцы» вернулись домой. Появился Лев Канторович: стал пошире, поплотнее — он был не только художником — грузчиком, матросом, что-то и в глазах появилось другое — уже нечто от морского волка, органически, без рисовки: трубка, походка, и с орденом Трудового Красного Знамени в петлице пиджака. В те времена орденов было мало, и это было очень заметно. Из боязни высоких фраз — «орден» звучало торжественно — он называл его медалью. Ни в чем не изменился, все тот же; уже вплотную сел за работу — впечатления были огромные.
Через год он уже участник первой Лено-Хатангской полярной экспедиции. Она была более скромной, но тоже из трудных — шла непроторенными путями.
Лев Канторович вернулся с огромными альбомами — наброски, эскизы с натуры: матросы, летчики, снег, горы — огромный материал для будущего.
И сразу после экспедиций подошло время военной службы — и он в погранвойсках. Началась работа по заданию Политуправления погранвойск — это было предметом его гордости. Получился великолепный пограничник. Это оказалось захватывающей страстью. Отслужив срочную, уже в запасе, он остался пограничником, все так же выполнял задания. Круг его поездок был широк — морские границы на протяжении тысячи километров, весь великий простор гигантской страны: Белоруссия и Карелия, Средняя Азия и Дальний Восток. Неповторимый материал шел к нему.
КНИГИ
Когда и как художник Лев Канторович стал писателем? Срок установить невозможно. Сам он дал очень точное и емкое объяснение. Материал, который вошел в его жизнь, был так объемен и богат, что его невозможно было выразить только в рисунках.
«Ужасно хотелось рассказать об интересных и малоизвестных вещах», — точно извиняясь за свое писательство, поясняет он в автобиографии, написанной незадолго до Отечественной войны.
Материал распирал его, требовал выхода. В какое-то время почувствовал скованность «своим» инструментом — кистью, пером, карандашом, красками — и начал рваться за пределы его. На помощь пришло слово, дающее гигантскую возможность изображения мира во всех охватах и разрезах.
Первые шаги давались нелегко. Надо сказать, что это нелегко не только как овладение новым видом искусства, средствами изображения. Всегда требуется время, чтобы оценить, стоящее ли это, — поначалу самый факт, что художник взялся за перо, вызывает ироническое отношение.
В определенном возрасте это страстное желание к расширению мира испытал Илья Ефимович Репин. За это ему крепко попадало. И только в наше время видно стало, что в прозе Репин такой же могучий талант.
В 1970 году один критик писал, что оценить писателя Евгения Чарушина нам, видно, мешало и мешает то, что он был еще и блистательным художником. Мы привыкли относиться к его рассказам как к объяснению рисунков.
Да, сила привычки — страшная сила.
В начале своей литературной работы именно так и относился к своему писанию Лев Канторович — пояснения, подписи, иногда большие, длинные, в несколько страниц, но все же приданные к картинкам. Таковы «Пять японских художников», «4000 миль на «Сибирякове», «Холодное море». Писал, рисуя главным образом. Это были очерки наблюдательного, широко смотрящего на мир человека, не подчиняющегося узкопрофессиональному взгляду на мир как игру линий и красок, цветовых пятен, а воспринимающего мир в его реальности, красоте, борьбе.