Очень трудны были первые шаги. Все-таки мешала традиционная ирония. О людях, вторгающихся в две профессии, говорят: лучший писатель среди художников и лучший художник среди писателей. Может быть, это ревность? Врачи не любят, когда приходит пациент, который кое-что знает, разбирается в медицине.
К тому же, специфическое положение начинающего. Это не просто начинающий — это человек, которого знают как художника. Надо было начинать не с азов, а прийти уже с уменьем, с выработанной фразой. Некоторое время его несло, он плавал, барахтался в словесном море. Было трогательно смотреть на эти первые шаги. Фразы получались громоздкие, длинные, вырастали против желания. Однажды я с Лоскутовым сочинил пародию — в дружеском плане, но все же пародию: «Так еще писал Херасков — поэт екатерининских времен». В ответ на это он подарил своему былому соавтору по книге «Будет война» книгу с подписью: «От Хераскова наших дней», — он не страдал ни манией величия, ни ложной скромностью.
Это был у него, так сказать, «херасковский период».
Но таковым он пребывал недолго. Он выработал себе фразу и стал писать уже по-настоящему. Он очень долго не был уверен в себе, но старался изо всех сил. Это была форма расширения мира, который стал для него таким большим, что уже не помещался в картинки. Возможно, дальше возникла бы еще какая-нибудь форма для расширения, он вторгся бы еще в какую-нибудь область, чтобы высказать то, что его теснило.
Будь все это нынче, ему было бы много легче. Подход и требовательность к искусству стали несколько иными. Теперь с чувством беспокойства и тревоги заговорили в статьях и на писательских съездах о том, что дилетантство становится порой чуть ли не доблестью, а неуменье связать концы с концами — новаторством. Слова горькие, но справедливые. Сотни ловко сработанных якобы стихов нередко заменяют настоящую поэзию, а рисунки иного художника вполне на уровне способного к рисованию ученика из 7 класса «Б».
Станиславский как-то сказал: актер должен уметь говорить. Он имел в виду истинный профессионализм. Есть актеры, которые не умеют говорить, хотя это уменье — их прямая обязанность. Так же как художник должен уметь рисовать, а писатель — писать, но ведь так, мы знаем, бывает не всегда. В этом неумирающее значение истины, которая кажется такой банально-прописной.
Лев Канторович боялся быть дилетантом. Он написал превосходные книги, которые, как говорится, имеют самостоятельное значение. Они и сейчас не залеживаются на библиотечных полках. Некоторые с его рисунками, некоторые без рисунков. Невыполнимая задача решить, какого Канторовича тут больше — художника или писателя.
Проза Льва Канторовича абсолютно похожа на его рисунки. О ней можно говорить теми же словами. Очень большое внимание к форме, как в рисунках, но никакой игры с ней — все ясно, точно, просто, зримо, все отмечено хорошим вкусом, зоркой наблюдательностью. Каждая строчка говорит о незаурядности ее автора, о его жадном интересе к жизни, о любви, даже преклонении перед своими героями — полярниками, пограничниками, летчиками, матросами. Им отдано все.
Критики, писатели отмечали одно особое обстоятельство: Лев Канторович не любил писать о плохих людях. Это так, но это нуждается в пояснении. Это не значит, что он изображал людей идеальных. Вероятно, многие из его героев обладали свойственными людям слабостями. Но они почти все время в особых обстоятельствах — почти всегда в таких, когда человек должен стать выше своих слабостей, если они есть, и свято выполнять свой долг. Когда все «мелочи жизни» отступают, исчезают и остается самое крупное — то, что составляет вершину жизни. Они в особых жизненных обстоятельствах, которые выковали в них характер бойцов. Более того, исполнение долга, беззаветное, когда может быть отдана жизнь, становится будничным, повседневным.
В одной рецензии сказано, что Лев Канторович «певец людей доблести и долга». Он бы поморщился, прочитав о себе, что он «певец». Это показалось бы ему несколько натянутым и даже не лишенным комического свойства. Певец! Но это было так — он воспевал красками и словом этих людей. Вероятно, он не устал бы писать о таких людях и рисовать их еще много лет.
Он прекрасно знал и чувствовал свою тему: люди долга. Любил, был предан ей. Он сразу нашел своих героев, свою тему. Он нашел в этих людях то, что считал настоящим, что его восхищало: исключительные обстоятельства стали повседневными и казались обыкновенными у его героев, это их норма.