Он был счастливый писатель и счастливый художник, потому что нашел своих героев и возлюбил их всем сердцем. Если хотите, это была своеобразная узкая специализация.
Однако только человек, потерявший совесть, мог бы назвать его лакировщиком. Из огромной, сложной, противоречивой действительности он выбрал себе то, что было ему ближе, с чем жил он сам. Это была прямая любовь к жизни, к лучшему, что в ней есть. Он не понимал, что такое творческий или всякий иной кризис. Вся эта сложность оставалась вне его. Он быстро нашел себя и свое место в жизни.
«Герой — это тот человек, который в решительный момент делает то, что он должен делать», — писал Ю. Фучик. Лет около ста назад толстовский герой «Набега» капитан Хлопов говорил: «Храбрый тот, который ведет себя как следует». Лев Канторович с юношеских лет всегда вел себя как следует. Поэт Борис Корнилов, который дружил с Канторовичем и к замечательной поэме которого «Моя Африка» Лев сделал «картинки», размышляя о людях, не оправдавших высокого счета, предъявленного к ним эпохой, писал, что жизнь таких людей назовут «прогулом с безобразием пополам». Лев Канторович жил по самому высокому счету. Он не прогулял ни одного дня. Он всегда был на самом главном направлении. Он не сетовал, что опоздал родиться, что вся романтика где-то там, в не столь уж давнем, но уже далеком прошлом, в октябрьских днях, в битвах и походах гражданской войны. Он жаждал романтики и нашел ее в тех днях, в которых жил. Он всегда был мобилизованным и призванным и на призыв своего времени всегда являлся в первый день. Это надо понимать не только символически, но как абсолютную реальность, буквально. Так было во время освобождения Западной Украины и Белоруссии. Когда загремела канонада на финских рубежах. Когда началась война с фашистской Германией.
В первый день Отечественной войны Лев Канторович был в форме пограничника, уже добился назначения туда, где завязались первые бои. В этой смертельной схватке он все тот же, только прежние его черты укрупнились в нем. Так изумительно похожи на него и так «по-канторовически» звучат строки его писем, которые он успел прислать с фронта: «Встретил много старых друзей, и жить с ними и работать — отлично. Если придется задержаться надолго, возражать не буду». И дальше — его заповедь: «Главное — хладнокровие и веселый взгляд на вещи».
Он пал смертью храбрых на исходе второй недели от начала Отечественной войны, у города Энсо, защищая ближние подступы к Ленинграду.
ГАЗЕТНЫЙ ЛИСТ, КАК ЗНАМЯ
СВОЯ ПЕЧАТЬ
Больше всего на свете он любил, когда затевалось новое дело. Это был для него истинный праздник, торжество. Еще только заговорили о возможном издании «Литературного Ленинграда», а он уже пришел в оргкомитет нового Союза писателей, чтобы узнать, правда ли это.
Представился он так:
— Антоновский. Литератор. Могу быть полезен.
То, что известнейший сатирический художник именует себя литератором, было, разумеется, сочтено шуткой, и только потом, при более тесном знакомстве, выяснилось, что на этот счет у него имеется целая «платформа».
В «Литературном Ленинграде» собрались три художника, участие которых сделало бы честь любому самому лучшему изданию в мире: шумный, басистый и, несмотря на атлетическую монументальность, необычайно живой, способный на мальчишеские выходки (как-никак его родиной была Одесса) Антоновский; совсем еще молодой, маленький, сероглазый Малаховский, с виду как будто рассеянный, но все замечающий своим беспощадным «сатирическим зрением»; всегда несколько официальный и холодновато-вежливый «петербуржец» Радлов.
Все они стали работать в «Литературном Ленинграде» с самого начала, но ближе всех к газете оказался Борис Иванович Антоновский.
Добрый десяток журналов и газет заваливал его своими заказами, но для нового дела он не жалел времени: ведь ему удалось осуществить ту, выражаясь возвышенно, извечную мечту всякого настоящего творца, о которой писал когда-то Александр Прокофьев:
В «Литературном Ленинграде» Антоновский начал новую «песенку». И сразу же его «печать» стала видна на всем облике газеты, начиная от заголовка — изящно-простого, точно написанного на одном дыхании.
Работа его сразу вышла за пределы привычного амплуа художника, который приносит в редакцию свои рисунки, беседует о том о сем и удаляется. Только рисовать — это оказалось для него недостаточным, хотя рисование было его абсолютной, всепоглощающей страстью. Ему еще обязательно нужно было расклеивать вместе с техническим редактором макет будущего номера, спорить о шрифтах, раскраске, верстке, читать литературный материал, ретушировать фотографии, проверять качество клише и узнавать в отделе распространения, как расходится тираж. Он был одним из создателей лица новой газеты, и это лицо имело «необщее выражение».