Ленин поднялся, резко отставил стул, подошел к окну и чуть приоткрыл форточку.
— Говорите, говорите, — обернулся он к замолчавшему Александрову, — мы слушаем.
— Идем вниз по лестнице, догоняет нас пожилой мужчина: «Я здешний полотер и у этого начальника тоже натираю полы. Это генерал, у него собственный дом на Крестовском острове». Дает нам адрес, фамилию. Часа через два добрались до Крестовского. Стоит деревянная хоромина, вся темная, окна занавешенные, но по краешкам просвечивает кое-где — значит, есть живые люди. Жмем звонок — не работает, стучим — не открывают. Стучали долго. Потом товарищ Васильев берет с мостовой булыжник и без передыху по двери. Тут они, видно, не выдержали. Осторожненько этак открывается дверь. Оказывается, это ихний лакей, старикашка. Поднял визг на весь дом. Выходит сам генерал. На больного не похож, но видно, что перепуган. Чтобы его дальше не пугать, мы сразу ассигновку: «Вашей подписи не хватает!..» Видно, ему отлегло, другого ждал. «За этим и пришли исключительно?» Раз — и подмахнул со всякими завитушками, вон как!..
Александров положил на стол новенькую хрусткую бумажку кремового оттенка с двуглавым орлом наверху. Ленин долго поворачивал ее в пальцах, смотрел на свет, точно хотел проникнуть во что-то скрытое в ней.
— А почему она осталась у вас на руках? А деньги вы получили?
— Вот сейчас, Владимир Ильич, и подошли до центра. — Александров говорил как будто спокойно, не торопясь, но на скулах у него загорелись малиновые пятна. — Спешим с товарищем Васильевым что есть силы. Добрались до Екатериновского банка. Все наглухо, висят вот такие замки с засовами. Побежали с Садовой улицы, а там совсем нету ходов. Обратно на канал. А что на сердце? Народ-то уже собрался, ждет. Знаем, что некоторые пришли и с детишками… Опять, как на Крестовском, берет товарищ Васильев булыжник, и я тоже. Работаем в четыре руки. Огонь сыплется с железа. Оказалось, у них, поближе к переулку, такая незаметная дверца. Выходят оттуда с фонариком. Один вроде казака, с винтовкой, другой — чиновный с виду, шуба внакидку. «Вы чего ломитесь, кто вы такие?» — «Мы не ломимся, хотим знать — банк закрыт? Мы законно пришли получать деньги по банковской бумаге, которая на сегодняшнее число…» Этот чиновный давай нам читать молитву: «Слушайте, а вам известно, что сегодня канун Нового года, а завтра Новый год, и установлено не нами, а из веку в век, что это есть дни неприсутственные и никакие операции не производятся. Приходите после праздника, и если деньги будут — получите свое… А засим, говорит, с наступающим вас…»
Александров замолчал. Ленин точно мерил шагами расстояние от окна к столу: туда — обратно, туда — обратно. Были слышны только его шаги и сухое потрескивание газеты, накрывавшей лампу.
— Что же, — сказал Александров, — постояли с товарищем Васильевым и пошли к вам, Владимир Ильич. Как вы поступите, так и будет…
— Как поступлю? — медленно повторил Владимир Ильич. — А как я поступлю?
Он остановился возле карты, провел по ней пальцами в нескольких направлениях.
— Сколько же вы концов сделали сегодня?.. — и ответил себе: — Очень много. — Пальцы, лежавшие на карте, сжались в кулак. — Удушить хотят нас. Взять измором!.. Еще бы, покусились на храм золотого тельца… — Он помолчал. — Да, это вам не красновские казаки с пиками. Тут намыленную петлю набрасывают из-за угла, чтобы затянуть поосновательнее. — Кулак сжался еще крепче. — Но эти дни неприсутственные будут у них последние… Мы ошибок Коммуны не повторим. Мы им не оставим золотые подвалы… Возьмем до последней крупинки. — Голос у него звучал резко, угрожающе, глаза сузились, потемнели. Но тут же он как будто спохватился, остановил себя. Потом приоткрыл дверь в приемную, сказал секретарю: — Скажите Борису Борисовичу, чтобы заглянул.
Когда пришел вызванный Лениным человек, анчаровцы почувствовали какую-то смутную тревогу. Одет он был, как все, но было видно, что эта простая одежда не по нему. Гимнастерка сидела, как детская рубашка, задираясь спереди, широкий военный ремень свободно висел на животе.
Может быть, они не совсем и ошибались в своей смутной тревоге, глядя на человека с косматой бородой и полуседой гривою. Многолетний советник у фабрикантов, ученый финансист, но работать пришел сам. Пофыркивал, даже пускался с Лениным в спор о Марксовой прибавочной стоимости, и Владимир Ильич отвечал ему, улыбаясь, что вот он, ученый профессор, написал десяток книг, но сейчас, придя в Смольный, находится на особом факультете и через год будет думать по-другому.