Ошибка господ дипломатов, разъясняет он, состоит в том, что они рассматривают арест румынского посольства изолированно от событий, которые вызвали его. Между тем этот арест не является произвольным, ничем не обоснованным актом. Нет сомнения, что дипломатическому корпусу известно — первым шагом Советского правительства было обращение ко всем воюющим державам — как союзным России, так и враждебным ей — с призывом немедленно открыть мирные переговоры. Царская армия демобилизована, военные действия прекращены на всех фронтах — в том числе и на румынском.
Тем не менее румынское командование разоружило и держит в плену русских солдат, стремящихся вернуться на родину. Это равносильно возобновлению военных действий без объявления войны, то есть акции, противоречащей тем самым нормам, на которые указывают господа дипломаты. Таким образом, упомянутый выше арест является ответной мерой Советского правительства и разговоры о дипломатической неприкосновенности выглядят при данных обстоятельствах неуместно. Если румынское командование проявит должное благоразумие и добрую волю, то этим самым будет устранена необходимость содержания под стражей посольства Румынии.
Всё? Нет, оказывается, еще не всё! Председатель Совнаркома выходит из-за стола и произносит фразу, исключающую дальнейший разговор. Это, очевидно, и есть та большевистская «дипломатия без дипломатии», как выразился он в одной из своих речей.
— Для социалиста, — говорит он, — жизнь тысяч солдат дороже спокойствия дипломата.
Эти слова вызывают молчание, которое, как на сцене, кажется невыносимо длинным. Вот она, «загадка Советов»! Пожалуй, таких загадок история еще не загадывала. Откуда эта немыслимая дерзость у власти, существующей «без году неделю», по выражению, которое принято у русских? У власти, против которой оба гигантских лагеря — и германская коалиция, и Антанта!
У Советов разваливается транспорт, тысячи чиновников всех рангов не хотят с ними работать, устраивают «пробки» на железных дорогах, запутывают дела в учреждениях. Заговоры вздуваются всюду гнилыми нарывами. Тут действует целая «гамма» — монархисты, кадеты, эсеры, меньшевики, анархисты. Враги пролезли во все звенья скрипучего советского механизма — кому лучше знать об этом, как не мистеру Фрэнсису, или мосье Нулансу, или сэру Джорджу Бьюкенену? А Ленин заявил недавно, что социалистический младенец растет, крепнет, набирается сил!
Приходится невольно признать, что этот недавний эмигрант, ставший главой огромного государства, держится с поражающим спокойствием и твердостью в этой небывало запутанной и сложной политической обстановке. Непостижимо!
— Из слов представителя Смольного можно понять, что он не считает нужным вести какие-либо переговоры, — голос у мистера Фрэнсиса изменил тембр, заметно, что он утратил полагающееся ему дипломатическое спокойствие.
— Здесь нет предмета для переговоров! Речь идет о благоразумии!
Господа дипломаты подымаются с неудобных, твердых стульев. Вероятно, они испытывают сейчас немалое облегчение.
— В таком случае, — отчеканивает мистер Фрэнсис, — имею честь…
Милюковское правительство отказалось дать мне разрешение на въезд в Петроград. Товарищи, с которыми я должен был расстаться, добились своего. На прощанье Ленин сказал мне, что русская революция находится в самом начале и что мы обязательно увидимся в России.
Для того чтобы разговаривать с ним, многим приходилось задирать голову. Он возвышался над любою толпой. Друзья и знакомые называли его «самый высокий человек города Цюриха».
И сейчас, с высоты своего знаменитого роста, Фриц Платтен первым увидел людей, которые переходили широкое, занесенное снегом железнодорожное полотно, направляясь к вагону, стоявшему у пакгауза.
Сначала не поверилось — возможно ли? Но это было так — Ленин, сестра его Мария Ильинична пришли повидаться с большевиками-эмигрантами, вернувшимися на родину в новогодний день. И привез их все тот же неутомимый Фриц Платтен, «доверенное лицо» Владимира Ильича во всем, что связано было с его проездом через Германию в знаменитом «пломбированном вагоне».
— Вот мы и встретились, геноссе Платтен! — говорит Ленин, пожимая огромную лапу швейцарца. — Рад видеть вас, дружище! Кажется, теперь уже все наши вернулись!..
Час назад, прочитав телефонограмму, переданную с Николаевского вокзала, Владимир Ильич попросил соединить его с Наркомсобесом и позвать к телефону товарищ Коллонтай. Казалось бы, не очень сложное поручение?