От стен, промерзших насквозь, тянет пронзительным холодом. И те, кто собрался здесь, согреваются как умеют: прыгают, борются, перетягивают «кто кого».
Точно морской гул катится над головами, достигая самых отдаленных уголков манежа:
— Ленин!
Люди расступаются, образуя узкий проход. Ленин подходит к броневику, и, наверно, двадцать пар рук тянутся к нему, чтобы помочь. Он опирается на чье-то плечо, легко всходит на бронированную площадку.
— Все-таки я уже имею некоторый опыт в обращении с броневиками, — шутит он.
Держа в руке шапку-ушанку, он пережидает, пока утихнет шквал, поднятый сотнями крепких ладоней. Никто не в силах остановить эту бурю, пока она сама себя не исчерпает. И вот, как-то сразу, становится тихо. Только потрескивают факелы в этой напряженной, натянутой тишине и необыкновенно отчетливо звучит хрипловатый от утомления голос…
Мы, живущие сегодня, с неизъяснимым волнением вглядываемся в мелькающие, полустертые, точно присыпанные искрами, старые кадры. Мимо нас проходят люди с винтовками — молодые и старые, безбородые и бородатые — в сапогах, обмотках, лаптях с онучами, в истрепанных шинелишках. Вот они бегут в атаку, ворочают бревна на субботниках, поют песни. У всех какое-то общее выражение, они чем-то похожи друг на друга. Это отсвет великого времени лежит на их лицах. Не все они умеют даже расписаться и ставят крестик вместо фамилии, не все могут произнести без запинки недавно пришедшие к ним слова «империализм», «милитаризм», но это они первыми нанесли удар опившемуся кровью хищнику…
И вот частица этой гневной силы, которая уже вскоре будет называться Красной Армией, один из первых ее отрядов, слушает напутствие Ленина перед отправкой на фронт…
Туман на улицах стал плотным, почти осязаемым — кажется, можно взять его рукою и скатать, точно снежок.
Тарас Гороховик садится за руль. До Смольного недалеко, дорога известная, но этот проклятый туман! В двух шагах не разобрать, где стена, где человек, где трамвайный столб.
Автомобиль продвигается неровными толчками, точно ощупывая забитую снегом мостовую, подъезжает к Симеоновскому мосту.
— До сих пор звучит во мне этот «Интернационал», — говорит Платтен сидящему рядом Ленину. — Как они пели! А лица какие!
— А вы обратили внимание, геноссе Платтен, что в Европе его поют иначе, — отзывается Ленин. — Там поют: «Это будет последний и решительный бой», а у нас народ внес свою поправку! У нас поют: «Это есть наш последний и решительный бой». Да, для нас решительный бой уже есть, уже наступил, но последний ли он?
Где-то близко, один за другим, раздаются сухие, короткие хлопки.
— Стреляют! — громко говорит Мария Ильинична.
— Нет, что-то другое! По-моему…
Владимир Ильич не успевает закончить фразу. Платтен пригибает ему голову, наваливается сверху. Автомобиль как будто становится на дыбы, подпрыгивает, мчится через мост, сворачивает в боковую улицу и опять мчится, не сбавляя скорости, пока не налетает на снежный бугор. Гороховик медленно оборачивается:
— Все живы?
— А что? Действительно стреляли? — спрашивает Ленин.
— У меня стекло брызнуло перед глазами! — Шофер не может отдышаться, точно бежал все это расстояние от манежа. — Боялся оглянуться. Думал, что и в живых никого нет! Попади они в шину — не уехали бы!
Даже в туманном полусвете видна меловая бледность на лице Марии Ильиничны. Рука, втиснутая в сумочку, сжимает маленький дамский браунинг.
— Они стреляли в тебя! — Голос у нее дрожит, как в ознобе.
— Маняша, Маняша, спокойствие! — Владимир Ильич кладет ладонь на ее руку. — Если даже и стреляли, то все, как видишь, обошлось благополучно. А как себя чувствует геноссе Платтен? Ну, знаете ли, и ручища у вас! Мне показалось, что вы хотите запихнуть меня под сиденье!
Но Платтен, так легко и охотно откликающийся на шутку, тоже бледен и еще не пришел в себя.
— Покушались на вашу жизнь… на вашу жизнь, — повторяет он. — Это ужасно, ужасно…
Знакомая площадь перед Смольным. Горят большие костры. Кажется, они так и не потухали с тех осенних дней.
Автомобиль круто останавливается у ступеней подъезда. Длинный Платтен с трудом вылезает из кабины вслед за Лениным, отходит в сторону.
— Что это у вас? — спрашивает его Мария Ильинична, и снова лицо ее становится белым. — Что с вашей рукой? Покажите, покажите!
Платтен разматывает платок. Содрана кожа с пальцев, запеклась кровь. Этими пальцами он наклонил голову Ленина.