Первым на заседании берет слово Урицкий — бледный, с красными от бессонницы веками.
— Миндальничали с ними… отпускали на честное слово… разводили дискуссии, — говорит он, нервно протирая пенсне. — Хватит… Надо им объяснить, что их ждет… Принять обращение к народу…
— Насчет миндальничанья согласен с вами, товарищ Урицкий! — отвечает Ленин. — Я говорил об этом давно — когда мы отпустили Краснова… Надо полагать, всем этим займется наша новая Чрезвычайная комиссия, Феликс Эдмундович, вы, товарищ Лацис… Обращение, я думаю, в компетенции ВЦИКа, Петросовета, а у нас иная повестка дня, — он показывает бумажный лист, исписанный во всех направлениях.
Повестка, как всегда, огромная, пестрая — от переговоров с персидским правительством о выводе воинских частей старой царской армии до принятия мер по сохранению питерского Ботанического сада.
О председателе Совнаркома говорят, что он одновременно ведет по крайней мере десять заседаний. Он слушает все и всех, тут же прочитывает бумаги, телеграммы, которые кладут перед ним секретари, пишет записки, иногда ловко перебрасывая их через стол тем, кому они предназначены.
Случается, выступающий замолкает, видя, что председатель занят, отвлечен, но Ленин тотчас же говорит ему: «Продолжайте, продолжайте, я вас слушаю!»
И как ни привычны сидящие здесь к этому способу вести заседание, все каждый раз изумлены, что Владимир Ильич действительно ничего не упустил.
Позже, когда болезнь свалит его, врачи объяснят, какой вред нанес он себе этим непомерным перенапряжением…
Осторожно обойдя стол, Горбунов передает Ленину длинную полоску бумаги. Владимир Ильич почти мгновенно прочитывает ее, в глазах, в уголках губ — ироническая усмешка. Он как бы хочет сказать: «Ну вот, давно бы так».
Это телефонограмма, переданная мистером Фрэнсисом от имени дипломатического корпуса. Так и чувствуется, с какой натугой подбиралось здесь каждое слово, какое старание приложено было, чтобы сохранить независимый и гордый вид. Но при всем том в телефонограмме сообщается, что румынскому командованию будет предложено устранить все препятствия к возвращению русских воинских частей на советскую территорию.
Владимир Ильич громко зачитывает ответ мистера Фрэнсиса.
— Что и требовалось доказать, — заключает он. — Выпустим господина Диаманди и иже с ним?.. Принято единогласно!
И, слушая очередного оратора, он тут же пишет на клочке бумаги распоряжение коменданту Петропавловской крепости:
«Освободить из-под стражи посланника Диаманди и всех прочих чинов румынского посольства…»
…Начало второго. У многих усталые лица, курильщики страдают. Некоторые уже выходили затянуться разок-другой под неодобрительным прищуром председателя.
Объявлен перерыв на десять минут. Курильщики устремляются в коридор. Ленин идет в приемную. Здесь у него короткая встреча с норвежским товарищем. Владимир Ильич извиняется за позднее время, за невозможность побеседовать более обстоятельно, но все же успевает ответить на главные вопросы.
Десять минут истекли, заседание продолжается. В разгаре прений входит Александра Михайловна Коллонтай со стулом в руке, пристраивается в углу. Опоздание чрезвычайное, сверх всяких норм. Ее уже встретил вопрошающе-укоризненный взгляд председательствующего. Она торопливо набрасывает несколько строчек, просит передать записку:
«Все приехавшие товарищи устроены, пришлось добывать продукты и транспорт. Это заняло значительно больше времени, чем предполагалось. Такова причина опоздания».
Владимир Ильич одним глазом прочитывает записку — левая рука его перелистывает в это время какую-то толстую кожаную тетрадь, правая делает пометки карандашом. Он кивает Александре Михайловне, в глазах — мимолетное одобрение: хорошо, что выполнили! Причину опоздания считаю уважительной!
РОЖДЕСТВЕНСКИЕ КАНИКУЛЫ
Подходил к концу декабрь, уже стоял на пороге новый, восемнадцатый год, а в кабинете Ленина по-прежнему горел свет по ночам.
— Спит по три-четыре часа в сутки, а теперь и совсем перестал спать, — с тревогой говорила Надежда Константиновна. — Доработался до бессонницы. Мозг не отдыхает ни минуты. А скажешь об этом — один ответ: «Потом, потом отдохну! Сейчас не время!»