Вот улица, идущая в гору, заросшая травой, теперь уже сухой и желтой, с потемневшими деревянными домиками вперемешку с амбарами кирпичной кладки. В том месте, где строения как будто отступали вглубь, стая мальчишек гоняла тряпичный мяч — вольготно, точно на поле.
У двухэтажного особнячка с уцелевшей кое-где голубой штукатуркой Петрик остановился как по команде. Такие вещи, наверно, встречаются лишь в Москве: в простенке между окон — зеркало, треснувшее, затуманившееся от времени, с прозрачными пятнами, из-под которых проступает голубая штукатурка. Уличное зеркало, московское чудо, любуйтесь, прохожие!
Интересно было взглянуть на себя во весь рост, при полном освещении. Петрик придвинулся к зеркалу почти вплотную. Вот таким, стало быть, видится он людям. Если смотреть с левой стороны — это Симон Петрик, каков он был, похудевший, конечно, и зеленоватый. А если взглянуть справа — совсем другая картина: от скулы через всю щеку тянется извилистый синий рубец, точно река, нарисованная на географической карте.
Госпитальный парикмахер не брил эту щеку, а осторожно подстригал кое-где отраставшую щетину, и теперь на щеке видны были неровные белесые кустики.
— Бороду надо запускать, — прикидывал Петрик. — Только волос худо растет на этом месте… А без бороды нельзя.
В зеркале отражалась и улица — широко, во все стороны, — и он увидел, как мальчишки, оставив уже совсем растрепанный мяч, побежали вверх по дороге. Послышалось натужное тарахтенье мотора, по бугристой мостовой медленно спускался автомобиль, подскакивая на невидимых под травяным настом выбоинах.
Мальчишки обегали его со всех сторон, и шоферу, как видно, приходилось все больше притормаживать, чтобы не наехать на кого-нибудь из них. Петрик тоже сошел на дорогу, чтобы поближе рассмотреть автомобиль. В моторах он разбирался, но такую машину — с круглым, как бочонок, радиатором, длинным кузовом и запасным колесом, пристроенным сбоку, — не встречал.
Автомобиль вдруг затормозил как раз напротив того места, где находился Петрик. Дверца открылась, внутри сидели двое. Тот, что ближе к Петрику, в военном: защитная фуражка, шинель; рядом с ним — человек гражданского вида, в кепке и расстегнутом пальто.
Полуобернувшись, военный выслушал что-то сказанное ему соседом, потом обратился к Петрику:
— Далеко следуете, товарищ боец?
Петрик одернул гимнастерку, поправил суконный шлем и ответил как положено:
— Следую из госпиталя, где находился на излечении после полученного ранения, на военно-пересыльный пункт для дальнейшего прохождения действительной службы в Красной Армии. Докладывает красноармеец Петрик!
— А ранение вы где получили, товарищ? На каком фронте? — Голос военного звучал совсем не по-командирски, но Петрик, не зря проходил выучку в той части, которой командовал бывший прапорщик Русаков.
— Осколочное ранение в челюсть получено мною под Валуйкой летом, августа сего года, во время прокладки связи со штабом бригады!
Отвечая на вопросы военного, Петрик все время чувствовал на себе пристальный взгляд его соседа.
— Доброволец? — спросил пассажир в кепке, наклоняясь к дверце. Военный отодвинулся назад, чтобы не мешать ему разговаривать.
— Так точно, доброволец! После нахождения в партизанском отряде был послан командованием на военно-технические курсы… Окончил с отличием! — не без гордости добавил Петрик.
— А вот… что на вас надето — это получено в госпитале?
— Обмундирование на мне фронтовое… как было сдано в госпитальную каптерку, так и получено при выходе!
— А в каком госпитале вы лежали?
Петрик не помнил ни номера, ни улицы, где находился госпиталь. Сам он никому не писал, и ему, следовательно, не от кого было получать письма.
Он достал из гимнастерки направление, справку и подал их пассажиру в кепке. Вот, в документах все обозначено.
Тот взял бумаги, долго держал перед глазами. Петрику показалось, что он уже не читает их, а о чем-то задумался.
— Родители у вас живы? — спросил он, будто проникнув в какие-то отдаленные мысли Петрика, и протянул ему бумаги.
— Родители не живы, — растерянно и, против желания, сухо ответил Петрик. — Отец на германском, мать от тифа…
Пассажир в кепке помолчал.