— Как рана ваша? Хорошо вылечили? Не болит? Не мешает?
— Лечили очень хорошо, — точно встряхнулся Петрик. — Если на себя не гляжу, так и не думаю о ней вовсе… Есть там один санитар, Батей его называют. Он мне так определил: красивый не будешь, а молодой останешься… Мне нынче двадцать второй, — пояснил Петрик. — Я так думаю, что военной службе это не может помешать! Руки, ноги, глаза имею в полной сохранности… Со своей стороны позвольте и мне спросить, если можно, — какой системы ваш автомобиль? Я в них имею понятие, но с таким незнаком!
Сидевшие в автомобиле переглянулись, и первый раз за весь разговор в глазах у пассажира в кепке промелькнула улыбка. Он дотронулся до плеча шофера:
— Ну, это уже по вашей части. Объясните товарищу!
— Эта система называется «Делонэ-Бельвиль», — сказал шофер, нагибаясь к Петрику. — Машина очень послушная, но бензинчик ей подавай чистенький, как слеза, а где его взять?.. Вот она и дурит когда вздумается…
— Очень благодарен! — Петрик отошел в сторону, показывая, что не считает более возможным задерживать своими расспросами.
Пассажир в кепке достал часы, скользнул по ним быстрым взглядом.
— До свиданья, товарищ! — сказал он Петрику. — Я желаю вам здоровья… и уж в госпитали больше не попадайте!
Военный приложил руку к фуражке. Петрик едва успел поднести свою к шлему, как автомобиль резко взял с места. Мальчишки, слушавшие разговор с разинутыми ртами, опять помчались за ним, как будто могли догнать.
Петрик смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. «Видать, люди серьезные, ответственные, — подумал он. — Вот который у них старший — не понять. А пожалуй, тот, в кепке, хотя вроде гражданский человек».
На этом размышления Петрика об автомобиле и его пассажирах прервались — много было своих дел впереди и надобности возвращаться к ним у него не предвиделось.
Так и пошли год за годом, складываясь в десятилетия. Уже давно все называли Петрика только по имени-отчеству, — разумеется, кроме жены. Он уже перешагнул пенсионный возраст, но был здоров и бодр, и даже шрам на щеке стал не так заметен. У себя на родной Беларуси он заведовал районной конторой связи и неизменно избирался в члены райсовета.
Его биографию смело можно было назвать героической, если бы на великом пространстве Советской республики не проживали еще тысячи тысяч людей со схожими биографиями — те, кого по неясной причине именуют нередко «простыми людьми». Вся их жизнь была накрепко слита, спаяна с жизнью страны, все прошло через их разум и сердце — и едкие горести, и щемящие тревоги, и возвышенные радости.
И когда они самым будничным образом заполняли анкеты, где спрашивалось об участии в войнах, о ранах и наградах, о том, как они жили и работали дальше, то получались — если посмотреть вдруг со стороны — поразительные повествования о нечеловеческой выносливости, безмерной духовной силе, о таком «сопротивлении материала», который никогда не исчислит никакая наука. Но сами эти люди меньше всего думали об этом и, по существу, не имели времени оглядываться назад…
И все же наступил такой день, когда неожиданные и удивительные обстоятельства заставили Симона Адамовича вернуться к той далекой встрече, казалось уже совсем забытой.
Приехав как-то в Минск по делам конторы, он зашел в свой «подшефный» книжный магазин.
Магазин этот, в отличие от многих иных, предоставлял своим покупателям приятнейшую возможность порыться в книгах и не спеша найти то, что приглянется.
Вот здесь и попалась Симону Адамовичу книга о минувших днях. Книги-воспоминания он любил, собирал их и сейчас с интересом перелистывал томик в немудрящей обложке. Взгляд его задержался на одной из страниц, где написано было про Москву первых советских лет. Он прочитал страницу, потом вернулся к началу.
— Беру эту книжку, — торопливо сказал он продавщице, точно боялся, что у него перехватят покупку. — А еще есть такие?
Продавщица посмотрела на полку:
— Четыре экземпляра осталось.
— Давайте, пожалуйста!
В вагоне пригородного поезда, который должен был довезти его до конечной станции (оттуда в район шли автобусы), нашлось пустое купе. Симон Адамович забрался туда, сел к окну, раскрыл книгу на той же странице и опять начал читать ее медленно, отрываясь иногда и глядя в окно.
Смутное, тревожное чувство овладело им. Так бывает, когда пытаешься восстановить полузабытый сон. Что-то вспоминается, что-то ускользает.
Странно знакомым кажется начало этой страницы: или он читал уже об этом когда-то, или слышал чей-то рассказ, или видел во сне?