Симон Адамович положил книгу на колени. Сердце у него «торкнулось» — так говорили у них на Беларуси. Уже нет этих долгих лет! Все происходит сейчас, здесь, рядом! Он даже потрогал себе плечо… Но кто это все запомнил, написал? Откуда узналось? Наверно, тот военный и шофер, и все, кто был тогда в госпитале. Писатели потом занимались этим — собирали каждую крупицу, спрашивали народ…
«— И он не произнес ни единого слова недовольства, ни единой жалобы! Какие изумительные, благородные, самоотверженные люди!.. Совсем еще молодой! — Ленин постоял несколько секунд, точно опустив руки по швам, потом быстро подошел к начхозу. — Вот вы, есть у вас фантазия? Так представьте, что это не он, а вы проходите с винтовкой и мешком за плечами десятки верст по осенней слякоти! Вас подымают в атаку, в вас стреляют, закидывают гранатами!.. В вас угодил осколок, вас привезли в госпиталь, сняли мокрую, набухшую одежду… может быть окровавленную… Лежите месяц, три, пять, не знаю сколько… боретесь со смертью. Как-то выкарабкались… и на вас напяливают ту же самую одежду… грязную, измятую, рваную!..
— Мы возвращаем… их же обмундирование… у нас нет другого!
— Я не хочу слышать никаких оправданий. Их нет! Их не может быть! — В глазах Ленина метнулись искры. — Вас тут охарактеризовали как деятельного работника, оправдавшего доверие, приняли в партию. Как же вы можете расхаживать тут, этакий воинственно-роскошный, в ремнях и портупеях, когда наши герои, защитники революции, отдающие свою жизнь, уходят от вас в грязном тряпье?! Да, именно в грязном тряпье, — гневно повторил он. — Мы не можем одеть их в новое! У нас еще целые полки воюют в лаптях!.. Но привести в порядок сданную вам одежду, добиться, чтобы ее выстирали, зашили, погладили, — вы обязаны это сделать! Трудно? Да, конечно, трудно! Но есть у нас трудности потруднее этой, и их преодолевают!.. Как у вас хранятся документы? — вдруг спросил он. — Ведь сдают же вам при поступлении какие-то бумаги, письма, деньги? — Он выжидал, глядя в упор на начхоза. — Никак, очевидно, не хранятся? Держат у себя под подушками, под матрацами?..»
Узнал и это! Как? Да, все верно! Держали под матрацами, подушками! Бывало, придут санитары делать уборку, начнут перетряхивать постели и в общую кучу все, что найдут. Потом сидим и разбираем чье и кому.
А начхоз? Каково ему сейчас? Какой момент в жизни!.. Ленин, Ильич, прожигает тебе душу такими словами! Вот, написано тут, что начхоз начал себе пальцы ломать!
«— Перестаньте же! Как вам не стыдно! — Ленин подошел к начхозу вплотную. — Вы лучше сейчас же, сию же секунду возьмитесь за дело! Пусть оно не дает вам покоя, пусть грызет, мучает, пока вы не сделаете его! Только тогда вы будете вправе считать себя коммунистом!.. А вы, товарищ с безукоризненной классовой принадлежностью, — повернулся он к комиссару, — уж не думаете ли вы, что в вашей работе существуют… как бы это выразиться… житейские мелочи, что ли? Отдельно от стенгазет, памяток, лозунгов?!
Лицо у комиссара потемнело, резче обозначились морщины.
— Нет, я этого не думаю… Вернее, никак об этом не думал!.. Что я могу ответить вам, товарищ Ленин? Вы правы! Могу сказать только, — глухо добавил он, — что спрошу с себя самого… и не только за это!
Ленин пристально посмотрел на него, потом перевел взгляд на часы:
— У меня остается мало времени, а я хочу повидать наших товарищей… раненых и выздоравливающих. Как это сделать, чтобы их не тревожить? — обратился он к комиссару.
— Разрешите, если можно? — подал голос начхоз.
Ленин молча повернулся к нему.
— Всех ходячих больных разрешите собрать в одно место, их у нас больше семидесяти процентов состава госпитализированных. Лежачих перенесем с койками и на носилках. Собрать можно в столовой и возле нее, там много свободного пространства…
— Другого ничего не придумать, Владимир Ильич, — вмешался комиссар. — Могу вас уверить, что все будут довольны… все вас увидят и услышат… Идите, устраивайте! — сказал он начхозу, и тот мгновенно исчез.
Никогда еще, наверно, не видано было в госпитале такого дружного и всеобщего «нарушения распорядка». Помещение перед столовой было заставлено койками, носилками. Передний ряд выплеснулся почти до самого порога. У стен прилепились врачи, сестры.
Поправляя на себе халат, Ленин какой-то осторожной походкой подошел к раскрытым дверям столовой. Ему хлопали с коек и носилок, и все, кто только мог подняться, — поднялись. Он огорченно развел руками. Тем временем начхоз подставил ему стул и маленький столик. Ленин, почти не поворачиваясь, бросил скороговоркой: «Не нужно! Я буду стоять! И столик уберите, пожалуйста!»