Еще минуты две все вокруг него успокаивалось, рассаживалось, поскрипывали стулья, скамейки, табуретки, утихал говор. Тишина точно наплывала неровными толчками. И вот она стала абсолютной, совершенной, когда можно, кажется, услышать звук от упавшей спички.
Комиссар, стоявший рядом с Лениным, поглядывал на него.
Заметно было, что он приготовился говорить, сделать какое-то вступление, но разве можно было нарушать эту тишину?
Ленин молча всматривался в лица, в десятки лиц — молодых, исхудалых, точно опаленных.
— Как вы себя чувствуете, товарищи? Как поправляетесь?.. Как вам здесь?
Поднялся красноармеец с забинтованной головой.
— Я, товарищ Ленин, отвечу вам от себя… и рассчитываю… ото всех товарищей, — он говорил не спеша, как будто не волнуясь, но часто останавливался, и тогда желваки на его скулах непрерывно двигались. — Я скажу так: живем по времени. Каша жидковатая, приварок у нас небогатый, но…
— Плохо отвечаешь ото всех! — послышался суровый голос. — Начал бубнить про кашу. Не о каше разговор!
— Нет, и о каше! — задумчиво, точно про себя, заметил Ленин. — Еще не скоро, пожалуй, мы перестанем о ней говорить… Мы слушаем вас, товарищ!
— Я так хотел высказать, — красноармеец с забинтованной головой поискал глазами того, кто его прервал, — высказать так, что каша, значит… какая она ни на есть… имеет в нашей жизни свое место… и не больше! Мы тут между собою шумим, что, мол, теперь мы военнообязанные… Это мы так, для облегчения переживания! Но мы, товарищ Ленин, всегда знаем и помним, что мы есть солдаты… и по мере поправки здоровья хотим занять свое место в строю со своим оружием по роду войск…»
Симон Адамович вскочил, крепко потер лоб:
— Забинтованная голова!.. Это же Пальчиков Григорий! Смешная такая фамилия! Все задирался с начхозом. Нервные оба!.. Пальчиков! Смотри, какой молодец. Хорошо сказал! А вот еще кто-то просит слова.
«…Невысокий красноармеец с отросшими уже светлыми волосами, которые подчеркивали синеватый цвет лица, заговорил быстро, точно боясь, что ему вот-вот помешают:
— Товарищ Ленин! Я имею пулевое ранение в коленную чашечку. Не опасно для жизни, но хлопотливо… но я хочу сказать не об этом! Я наборщик. Работал в известинской типографии, вот этими руками набирал бюллетени после злодейского покушения эсерки на вас…»
Да это же мой сосед по койке! Который план рисовал мне! Постой, как же его звали?.. Не помню!.. Встретиться бы теперь!
«— Мы, наборщики, первые узнавали о вашем состоянии. Бывало, не уходим из типографии, все ждем, когда привезут бюллетень… Как же теперь состояние вашего здоровья, товарищ Ленин? Мы слыхали, что вы и теперь не оберегаетесь, и всюду бываете, и выступаете? И вокруг вас не видно охраны!.. И хочу еще спросить, — он вытер лоб рукавом халата, — тут все свои люди… Конечно, нам разъясняют текущий момент. Вот товарищ комиссар проводит беседы. И газеты нам дают… Но узнать бы прямо от вас про всю текущую обстановку!
— Хорошо, отвечу на эти вопросы, — улыбнулся Ленин».
…Подумать только. Слушали целый доклад. Доклад Ленина! Задержись я тогда еще на час… Ну, Батя завозился бы подольше с моим узелком! Или с бумагами получилась бы задержка. И я бы сидел там вместе с ними!
Симон Адамович глядел на раскрытую страницу. Вот слова Ленина, которые он мог бы слышать!
— Стой! — сказал он вслух. — Не мог бы я их слышать! Ведь все началось с меня! Да, с меня!.. И со мной он разговаривал раньше, чем с ними… со мной!
Дверь в купе скрипнула. Симон Адамович вздрогнул, закрыл книгу. Вошла краснощекая проводница в кокетливом беретике.
— Гражданин! Будем выходить или как?.. Зачитались?
— Зачитался!
Проводница с любопытством посмотрела на седого пассажира с длинным шрамом через всю щеку, на книгу, лежавшую перед ним на столике.
— Уж не про любовь ли читаете? — улыбнулась она.
— Да, девушка, тут написано про любовь!
КАЗЕННОЕ ИМУЩЕСТВО
ВРАЧЕБНАЯ ТАЙНА
Вновь собрались они в знакомом зале с зеркальными стеклами, выходящими на Неву, — шумные, торопливые, в потрепанных кожанках, в гимнастерках, выгоревших добела, в обмотках, в тяжелейших армейских ботинках, в кепочках, в солдатских фуражках с пятиконечными звездами.