Ребята домашничали. Заинтересовались, есть ли на даче книги. (Впервые! Сей фактик знаменателен!) Петрович принес с чердака ящик. В нем оказались сотни три выпусков похождений сыщиков: Нат Пинкертон, Ник Картер и прочие. И это все. Других книг тут не водилось.
В связи с этим возник интерес к бывшим дачевладельцам. После чая Петровичи рассказывали в два голоса про своего бывшего барина. Адвокат. Вел купеческие дела в волжских городах (защищал денежные интересы толстосумов). При этом сам загребал тысячи. Дачу занимал один, жил в ней не больше двух-трех месяцев в году — отдыхал, по его словам, «от проклятых купчишек».
Отдых заключался в том, что целыми днями бродил по комнатам во фраке поверх белья, читал нат-пинкертонов, задрав ноги на диване. При этом все время прикладывался к бутылкам. Ульянушка готовила на него как на пятерых. В 18-м этот субъект, ясное дело, смылся за границу. Выплатил Петровичам жалованье царскими деньгами, уверив их, что эти деньги цены не потеряют, а совзнаками будут топить печи (!!!). За «верную службу», за сохранность дачи и имущества, «когда вернется», обещал «вознаградить сторицей» (выяснить, кстати, что такое «сторица»). Петровичи дачу сохранили, но для других хозяев.
Ульянушка призналась, что все еще держит пачку николаевских кредиток: рука не подымается выбросить или уничтожить — все-таки деньги. Конечно, у нее нет никаких задних мыслей и расчетов на реставрацию рухнувшего царского самодержавия (косность сознания)».
«…А ребята поправляются!!! Тут можно сказать, что «факт на лице». Коля Филатов как-то неожиданно обзавелся заметными щечками, и даже походочка у него изменилась. Да и прочая братва почти вся округлилась и загорела…»
«…Петрович открыл для желающих столярную мастерскую.
Открытие прошло незаметно. Интереса к нему не наблюдается. А вот предстоящее вскорости взвешивание вызывает интерес, да еще какой! Всем не терпится узнать, кто сколько прибавил в весе.
Ты смотри-ка, а? Захватила стихия растительной жизни!
Мусье, или герр, или сэр, или как вас там называют, одним словом, господин Шолле! Я вас одобрительно похлопываю по плечу…»
ДЕНЬ ВЕСЕЛЫЙ, ДЕНЬ БЕСПОКОЙНЫЙ
Незадолго до подъема Петрович вытащил из кладовой весы, гири, принес столик и стул. Со стороны можно было подумать, что на зеленой площадке перед дачей готовится состязание атлетов-гиревиков.
Черняк, подобно арбитру, занял место за столиком. Событие, которого ждали с таким нетерпением, наступило. Кряхтела площадка весов, стучали гири.
— Три пуд осьмнадцать фунт! — лихо выкрикивал Петрович. — Следующий, становись!
Оторг тут же производил подсчет (сведения, присланные Макаронычем, лежали перед глазами) и объявлял цифру прибавки в весе. «Отлично, превосходно», — приговаривал он, записывая новые данные в тетрадку.
Героем этого утра стал Коля Филатов, отрастивший себе пухленькие щечки: двадцать два фунта за пятнадцать дней.
Когда на весы взгромоздился Дубонос, все затихло вокруг, как бывает перед трудным цирковым номером.
Всем было известно, что с некоторых пор Дубоноса охватило страстное желание поправиться. Не раз наблюдали, как он разглядывал себя в осколок зеркала, натягивал кожу на ребрах — не пополнел ли?
Подсчет установил, что Дубонос остается при своих: сколько было — столько и есть.
— Не может быть, — сказал он упавшим голосом. — Машина врет!
— А чего ей врать, она не человек! — назидательно ответил Петрович. — Не веришь — становись заново.
Повторное бряцание гирями подтвердило первый результат, и Дубонос с отчаянным лицом направился к дальней скамейке.
После церемонии взвешивания состоялась очередная гигиеническая беседа оторга.
Случай с Дубоносом был отмечен им как весьма поучительный. Нельзя, конечно, скидывать со счетов почти три аршина роста. Чтобы упитать такую махину, требуется более длительное время. Но и немало тут собственной вины Петра Дубоноса, не соблюдающего правила о медленном пережевывании пищи. Он глотает ее, как слон. (Громкий хохот присутствующих.)
Зато о Коле Филатове оторг говорил восторженно, приписывая его успех неуклонному выполнению дачного режима.
— Вы только представьте себе этот кусочек в двадцать два фунта! — с жаром восклицал он. — И ведь это не предел!
— Да-а, кусочек славный, — протянул Евсей Кажаринов, сидевший на траве, подкорчив ноги. — Двадцать два фунта за две недели! А через месяц пуд нарастет?! Куда же это поместится?