Все «дачники» столпились здесь. Забравшись на дерево, Коля Филатов кричал, как дозорный с крепостной вышки:
— Приближаются! Двое! С пустыми руками!.. Грибы бортиком — факт!
Сообщения Коли Филатова вызывали веселые замечания. Грибники нашлись, можно и посмеяться.
Лишь оторг стоял молча: вот, оказывается, что означает, когда люди говорят: камень с сердца упал.
Но он тут же спохватился и одернул себя: «Не собираетесь ли вы, дорогой товарищ, устраивать радостную встречу нарушителям правил внутреннего распорядка?!»
Теперь уже и он отчетливо видел две знакомые фигуры, идущие по дороге. Надо быстренько приготовить для них какую-нибудь подходящую фразочку, чтобы всем понятно стало — снисхождения не будет! Что-нибудь такое, вроде: «А-а-а, здрасьте, голубчики! Давненько с вами не видались! Где же это вы изволили загулять?»
Сдвинув брови, оторг смотрел, как они подошли к саду, ступили на аллею, посыпанную желтым песочком. Бурая пыль покрывала их с головы до ног, лица измученные, точно опаленные.
Ладно, отставить фразочку! Пусть сначала вымоются, поедят. А потом собраться здесь же в столовой, и пускай объясняются перед всеми. Послушаем, обсудим и осудим. Да, именно так — выслушать, обсудить и осудить!
ГОРЬКИЙ ДЫМ КОСТРА
После завтрака Дубонос имел твердое намерение залечь в тенистом уголке минут на двести, как он любил выражаться, но Кощеев стал уговаривать его идти за грибами: лучше Дубоноса напарника не сыскать.
— Успеешь ухо давить, — убеждал его Кощеев своим окающим ярославским тенорком. — Вечер и ночь твои. А со мной не вернешься с пустыми руками. У меня, брат, на грибные места нюх, ибо я возрастал в деревне… Почему Проконен с Лехой Дятловым бортиком проехались? Нюха не имеют! Вот те крест, Петро, не пожалеешь. Всех поразим.
Одолеваемый приятной истомой Дубонос таращил глаза и длинно зевал. Нелегко было раскачать такого слушателя, но Кощеев не отступал.
Примерно через час после собеседования две фигуры — длинная и короткая — двигались через поле по направлению к роще. Длинный был в соломенной шляпе со шнурком, в бархатной курточке, заметно изъеденной молью, в солдатских галифе, заправленных в нитяные носки. «Иисусовы галоши» — нехитрая обувь на деревянной подметке — стучали при каждом шаге. В руке он нес огромную плетеную корзину в форме бутыли.
Рядом шел коротенький спутник — в лихо надетой кепочке блином, в кургузом пиджачке, со щегольской картонкой, куда в свое время барыни укладывали на хранение шляпы. Встречные — имейся они здесь — приняли бы их скорее всего за странствующих фокусников: вот сейчас расстелют коврик на земле и дадут представление.
В роще было тихо, прохладно, и воздух среди матово-белых берез казался зеленоватым.
— Гриб сам не идет в руки, — поучал Кощеев, — его надо обнаружить зорким взглядом, а у тебя голова расположена очень высоко. Усиль внимание. Что ты видишь здесь, например? Кочку? А что я вижу? — Кощеев нагнулся и сорвал гриб с голубой шляпкой. — Сыроежка. Не ахти что, но и она сгодится…
Они долго бродили по роще, но добыча была мизерная — десятка три сыроежек.
— Тебе, Кощей, треба нюх прочистить, бо он у тебя засорився! — насмешничал Дубонос.
Кощеев нервно шмыгал утиным носом. Самолюбие его жестоко страдало.
Через некоторое время Дубонос заявил, что у него устали ноги и что самое верное — это выбросить сыроежки и потихоньку, тем же кружным путем, вернуться на дачу. Кощеев с горечью ответил, что из таких вот, как Дубонос, и получаются ренегаты, и предложил заглянуть в лес, пройтись по самому краешку: лес рядом, а до обеда еще далеко. И снова живописал он Дубоносу, как будут шипеть грибки на Ульянушкиной сковородке, источая аромат, и снова Дубонос поддался его красноречию.
После светлой, тихой рощи в лесу показалось почти темно, как будто сразу наступил вечер. Он был весь наполнен каким-то неясным шумом. Солнце запутывалось в высоченных верхушках.
— Грибом пахнет, факт, — говорил Кощеев, шныряя во все стороны хитрыми глазками. — Вот так и пойдем по кромочке… Ты не гони след в след, а сторонкой, сторонкой… Голос подавай, чтоб связь не потерять. И гляди, гляди в оба, не зевай…
Дубонос передвигался, добросовестно выполняя все указания. Прямо из-под ног, треща крыльями, вырвалась какая-то птица и нырнула в просвет между деревьями. Он выхватил из кармана пустую кобуру, оставленную «на память».
— Больша-а-я, — горестно произнес он, опуская руку, — зажарить бы такую. Тетерев, что ли… А ведь попал бы, наверно. Эх, Матвей, Матвей, и зачем ты такой принципиальный!