— Подымайтесь!
Лохматый оказался низеньким, коротконогим, почти квадратным. Парень, в неопоясанной, длинной рубахе, в светлых кудерьках на голове, был похож на оперного пастушка. Хороша парочка!
— Выходите! В город пойдем. Небось не позабыли дорогу!.. И ни полшага в сторону, а то…
Вот и все. И уже не мучают воспоминания об «арико соус пикан».
ДВАДЦАТЬ! И ВСЕ СТАРЫЕ ФРОНТОВИКИ!
Шли молча. Плотный настил из сухих, слежавшихся листьев сменялся обманчивыми прогалинами, где чавкала жижа под ногами. А над головой, перемежаясь с редкими голубыми просветами, тянулась нескончаемая зеленая завеса.
Шли то гуськом — когда тесно прижимали деревья, — то снова парами. Глядя на понурые спины идущих впереди, Дубонос и Кощеев мысленно спрашивали друг у друга, догадываются ли эти двое о странном положении идущих сзади и не знающих дороги.
Представление о времени утратилось. Не было ни голода, ни жажды, ни усталости.
Лес поредел, и совсем неожиданно открылась лесная тропа. И хотя неизвестно, куда она приведет, все же приятно было ступить на нее — точно сойти с колеблющейся палубы на твердую землю.
Парень, переставлявший ноги как во сне, вдруг обернулся. Его пухлое лицо подергивалось.
— Батя, а батя, — произнес он сипло, обращаясь к Дубоносу. — Отпусти нас… Мы люди смирные… Отпусти. Слышь, батя?
— Иди! Не задерживай!
Парень не трогался с места.
— Пусти, батя, пусти, — бормотал он исступленно. — У отца кабан откормленный, десять пудов… половина ваша… без обману… утей держим…
— Еще чего? — изумился Дубонос. — Иди, иди… Утей!
Стемнело — будто подсинили воздух. И опять неожиданно дорога перешла в поле, и завиднелась на горизонте церковная маковка, какие-то амбары величиной с детские кирпичики.
Через некоторое время Дубонос остановился.
— Что-то на Дем не похоже, — тихо сказал он Кощееву. — Другое что-то.
Те двое продолжали идти, потом, не слыша за собой шагов, испуганно обернулись.
— Почему не Дем? — так же тихо ответил Кощеев. — Мы же с другой стороны его видели. Со станции.
До церковной маковки оказалось далеко. Впереди — на дороге или в поле — засветился огонек. Он покачивался, придвигался, и вот уже стал виден фонарь, люди: бравый усач в буденовском шлеме, паренек в куцей шинелишке, с винтовкой под мышкой.
— Стой!
— Свои! — сказал Дубонос и потрогал карман: документиков, конечно, никаких; как-то отвыкли на даче от всего.
— Что за люди?
Кощеев неторопливо порылся в карманах, извлек какую-то бумажку (Дубонос одобрительно хмыкнул). Это было старое удостоверение, где сообщалось, что «предъявитель сего тов. Кощеев Осип Евдокимович командируется на станцию Дулово, Детскосельской ж. д. для проведения собрания молодежи».
Паренек в шинели придвинул фонарь.
— Питерские! — сказал усач. — Славно!.. У нас такой прошел слух, что встречаем питерских на будущей неделе в клубе.
— А мы раньше прибыли, — ответил Дубонос. — И этих с собой прихватили. Прятались в лесу… Интересная парочка… Сидят у костра и агитируют друг дружку. Вот этот такой соловей — прямо заслушаешься…
В неярком луче фонаря блеснула антрацитово-черная борода.
— Постой-ка! — сказал усач. — Личность знакомая… Откуда?
— С совхоза, — угрюмо выдавил лохматый.
— Точно… А чего утекли в лес?.. От мобилизации смылись? Максим, веди их к Чикину… Пускай там доложат свою прокламацию…
Паренек снял винтовку с плеча:
— Пошли!
— Во гады! — Усач смотрел им вслед, пока фонарь не исчез за углом. — Закурим нашего демского… вертите!
Дубонос вынул коробок.
— Ого, важно! — ухмыльнулся усач, нагибаясь к огоньку. — Как-то интересно прикуривать от спички… А питерские нас не забывают: тут прошедшей осенью приезжал продагитотряд. Главный у них, дай бог памяти, Головин или Головкин. С Путиловского. Постановку ставили, лекцию. Незнакомый вам? А вы, ребята, до какого начальства?
— Нам бы в укомол. К товарищу Сайтудинову.
— Значит, пойдем на курсы, где краскомы. Все там. На казарменном положении! — Он вздохнул. — Опять заварушка. Сегодня с Карловки добрался наш парень, Ситников. Он там секретарем волисполкома. Ушел еле жив. Отсиделся в клуне. О карловском председателе знаете?.. Живым закопали в землю. Вот что делают изверги рода человеческого!.. Село большое. Богатеи. Кулацкое подполье. Мутили-то давно. Листовочки подбрасывали мужикам… А теперь, значит, в поход собрались. Вся нечисть слетелась. Молебствие, крестный ход, офицерье с погонами, кокарды… Рассчитывают полыхнуть на всю губернию… И у нас тут обнаружились элементы. Кой-какой народишко побежал. — Он поправил винтовку, вскинутую на плечо. — Три года отбыл на германской. У Буденного со дня основания. Вышел по чистой… У меня ведь только наружность, а внутренность у меня побитая… Женился. Работаю на мельнице… А вот опять за винтовочку… Не дают, гады, спокойствия жизни…