Потянулись редкие домики, заборы, темные деревья за ними. У городка не было окраины. Он начинался сразу. Пыльная дорога переходила в улицу.
— А ваших питерских сколько?
Дубонос глубоко затянулся:
— Двадцать! И все старые фронтовики!
Черняк молча сидел за столом, обводя пальцем зеленое пятно на клеенке.
— А ты бы иначе ответил?
Черняк продолжал рассматривать пятно на клеенке.
— Нас же охранять собрались! Тот Сайтудинов хотел охрану прислать на дачу! А?.. Они пойдут, а мы тут будем делать обмен веществ и выделять желудочные соки?
Черняк молчал. Стуча «иисусовыми галошами», Дубонос шагнул к нему:
— Ты о чем мечтаешь, оторг? О правилах внутреннего распорядка?.. Идти надо в Дем. Теперь мы с Кощеевым знаем дорогу. Проведем как по паркету.
Тишина стала невыносимой. Черняк поднялся и, глядя прямо перед собой, пошел на кухню.
У плиты, уткнув руки в передник, стояла Ульяна Петровна, точно отставив уже все заботы. Позади нее, на полках с бумажными кружевцами, выстроились по ранжиру кастрюли, сверкающие медно-красным огнем.
Какой запах здесь! Даже не запах, а благоухание. Так благоухает «суп-жюльен», часто повторяемый на бис по желанию публики. А второе сегодня «фрикасе гасконь» — тоже по большинству голосов.
— Что у нас готовое, Ульяна Петровна?
— Жульён готовый… А фрикасе еще не начинала. Лапшу только подсушила для нее…
Черняк подошел к кухонному столу. На белой доске лежала нарезанная лапша и кусок теста. Взявшись пальцами за дужку очков, зажмуря глаза, он стоял так минуту, две, потом точно проснулся:
— А можно эту лапшу заложить в суп? Чтобы погуще получилось, посытнее… Если без второго?
— Почему нельзя? Можно! — глухо ответила Ульяна Петровна. Морщинки на ее лице задрожали. — Только мало в нем сытости… Сейчас раскатаю тесто, лепешек напеку. Это быстро… У нас дома их ка́тышками называли… Ка́тышки на дорожку…
Черняк вернулся в столовую.
Вот они, все тут! Сидят точно для групповой фотографии. И лица уже не те, уже иные лица — питерские. Усмешка пробежала у него за стеклами очков. «Ах, господин Шолле, господин Шолле! Сколь непрочна оказалась ваша «стихия растительной жизни»!»
Двадцать пар глаз неотрывно смотрели на оторга.
Он поправил очки и сказал:
— Идите, разбирайте оружие и патроны!
«Дорогой, уважаемый секретарь Антоша!
В древности один товарищ сказал другому так: «Бей, но выслушай!»
Ты сам знаешь о милых шутках нашей почты и насчет оказии тоже знаешь, что она не всегда под рукой. Кроме того, бывают иногда обстоятельства, которых нельзя предусмотреть. Все это, вместе взятое, и вызвало задержку в наших письменных отношениях.
Живем мы здесь отлично, превосходно, т. е. крепнем, поправляемся, полнеем. Все полны этим желанием и хотят появиться в Питере в блеске. Сошлюсь на отрывок из евангелия от Матфея, которое здесь сочиняется:
Тут затрагивается моя личность, и я должен умолкнуть.
Передаем всем нашим питерским пламенный привет.
Считаю необходимым довести до сведения, что внутренний распорядок дачи только один раз был нарушен по не зависящим от нас причинам.
Чтобы не тратить лишних слов и не калечить бумагу, при сем прилагаю два номера газеты «Демский коммунар». Описания фактов, относящихся к нам, следует признать несколько преувеличенными, хотя, конечно, размер событий был не маленький.
Я полагаю, дорогой Антоша, что все будет вам понятно. Ведь отремонтированное «казенное имущество» не держат на складах под замком. Наверное, и сам Ильич понимает свои слова в таком смысле. Отремонтироваться же мы успели изрядно.
Уездная контра, можно сказать, заварила крутую кашу (даже имели полевые орудия), но и расхлебала ее сполна. Ход дела изложен в газете довольно правильно. Понятно, конечно, что не могло обойтись без потерь.