Отдельное место занимали продовольственные запасы: мешок с пшеном, кошелка с крупной серой солью — великой ценностью тех времен, — плетеная корзинка с сушеными овощами и баклага с растительным маслом неустановленного происхождения, густым и черным, как деготь.
С такими запасами можно было, конечно, отправляться в любое путешествие. Кроме того, Башкатов возлагал немалые надежды и на торговые операции, вполне возможные в дороге в виде натурального обмена и закупок. Для последнего случая он располагал деньгами всех образцов, имевших хождение за последние годы.
Велико было изумление Авангарда, когда Башкатов извлек из мешка толстый, пушистый ковер, голубую портьеру, благоухавшую каким-то неистребимым дворянским запахом, и замысловатую вешалку с вензелем.
Все эти удивительные вещи, правда изглоданные молью и источенные жучком, были получены по ордеру из особняка бывшего графа Полтова после того, как ученая комиссия признала их не имеющими исторической ценности. Ковер и портьера уложены были на нары — для мягкости, а вешалку с графским вензелем приколотили в головах.
Наконец было сделано все, что возможно. Теперь оставалось только одно — ждать, чего Авангард, оказывается, совсем не умел. Ночью он часто просыпался, прислушивался к далекому звяканью железа, каким-то неясным голосам. «Живем мы, как будто едем, а сами на месте стоим», — подумал он и тут же сообразил, что это строчка из какого-то будущего стихотворения, которую надо обязательно запомнить.
В этом деле он был уже не новичок — одно его стихотворение было даже напечатано в стенной газете за подписью: «Сергей Авангард». Глядя в темноту, он попытался сочинять дальше, но не мог найти рифму на «едем» и вскоре опять заснул.
Утром Башкатов легко соскочил с нар, набросил шинель и побежал за новостями. Вернувшись, он долго расталкивал разоспавшегося Авангарда.
— Ну вот, братишка Авангард, — сказал он, разжигая «буржуйку». — Положение дел таково: сегодня ночью были в мастерских сам Крупатких и предчека Крайзер! Предложено ускорить ремонт, назначен комиссар!
«Буржуйка» немилосердно чадила; приходилось широко раскрывать дверь, ветром заносило крупный колючий снег. Башкатов бросил в кипяток крупинку сахарина, вытряхнул в миску ржаные крошки.
После завтрака Еремей Петрович достал из вещевого мешка целый набор иголок, мотки с нитками и предложил Авангарду заняться «рукомеслом». С женской ловкостью он вдел нитку в игольное ушко и стал прилаживать огромную заплату на рукав ватника.
Надо было и Авангарду починить свою гимнастерку, но ничего не хотелось делать. «Очень плохо ждать, — размышлял он, лежа на нарах, — ждать, не зная, когда дождешься… Бр-р-р… Ужас… Нет никакого желания делать что-нибудь!»
— Ну, это хилософия! — сказал Башкатов, когда Авангард изложил ему свои соображения. — Время-то уходит! Значит, делай то, что можешь!
Авангард вяло возражал, сознавая свою безусловную неправоту. В полдень Башкатов поручил ему сварить кашу, что и было выполнено с успехом. Вымыв котелок и ложки, Авангард снова впал в ленивое оцепенение, завидуя невозмутимой деловитости Башкатова. Еремей Петрович уже залатал свой ватник и взялся подшивать шинель, которая обтрепалась снизу.
— Жалею, что не научился вязать, — говорил он, протыкая иглою толстое серое сукно. — В окопах чему только люди не научились… Некоторые ребята завели себе спицы, даже прялки… Варежки вязали, носки… Тут и польза, тут и время скоротаешь!
Авангард подумал о том, что есть не менее замечательное средство скоротать время, чем вязанье, — например, поспать. Есть даже способ, при помощи которого можно заснуть в любое время при любых обстоятельствах. Надо лечь «щучкой» (так почему-то именовалось это положение), чуть на правый бок, положив руки на бедра, как плавники, и ровно дышать носом. Этот способ Авангард с успехом демонстрировал товарищам, засыпая по заказу.
И вот, улегшись на нарах «щучкой», он сразу же погрузился в сон, как в омут.
Шло время, Башкатов хлопал дверью, исчезал и возвращался, шумно ворочался в их тесной квартире, но Авангард спал, ни разу не пошелохнувшись. «Ну что же, пускай, — усмехался Башкатов, поглядывая на него. — Еще намается в дороге! Спишь — не грешишь».
Наверное, до утра продолжался бы богатырский сон Авангарда, но вдруг чья-то горячая, ласковая рука дотронулась до его лица, запахло знакомым, уютным — русской печью, тестом, тмином…
Он открыл глаза, привстал на локте, не понимая, сон это или явь: рядом хлопочет мать, развязывает какой-то узелок, рассказывает тихим домашним голосом: