— Колоскова Маруся пришла с депо… Как стояли, говорит, ихние вагоны на запасном, так и стоят… И паровоза нет!.. Думаю себе, дай-ка испеку лепешек… На дрожжах бы надо их, да побоялась ставить тесто: а вдруг не поспеют… Ты погляди, сынок. Совсем горяченькие!.. Я их в горшок, а горшок в подушку… Подушечку-то я оставлю тебе! — В ее тихом голосе угадывалась хитренькая усмешка. — Не тащить же ее обратно!
Теперь Авангард окончательно стряхнул с себя сон.
— Ну зачем эти хлопоты! — заговорил он веско и покосился на Башкатова: принесла гостинцы, точно маленькому.
— Так ведь лепешки-то домашние, на сальце!.. Когда покушаешь таких? — убедительно говорила мать. — Пробуйте нашего изделия, — обратилась она к Башкатову. — На дрожжах надо бы их, да не вышло!..
— Ай-яй-яй, какая красота! — сказал Башкатов, положив на ладонь увесистую темную лепешку. — Даже пар идет! Вот уж спасибо, мамаша, что вспомнила о нас, странниках.
А мать сидела, подперев щеку рукою, смотрела на их жующие рты.
— Все-таки успела лепешки-то доставить! — ворковала она, улыбаясь. — И охрана меня пропустила, вот счастье!.. Народу-то кругом — страсть!.. И сколько же это будут вас томить здесь, милые мои?!
Точно отвечая ей, донесся вдруг сиплый паровозный гудок. У Авангарда забилось сердце; он положил на пары недоеденную лепешку.
— Ага, — сказал Башкатов, — голос подает!
Еще раз, уже смелее и громче, точно прочистив горло, отозвался гудок. Башкатов соскочил на полотно. Издали донесся какой-то слитный, усиливающийся гул, точно медленно сползала лавина по склону горы.
— Изготовляются к посадке! — сказал Башкатов. — Значит, что-то будет!
Мимо пробежал железнодорожник с фонарем. Башкатов перехватил его.
— Едем, что ли?
— С Шахматова пригнали паровоз! — бросил тот на ходу.
Мать заторопилась.
— Влезла к вам до чего бойко, а вот как назад выйду?
Они помогли ей спуститься вниз.
— Ты иди, не дожидайся, — тихо сказал Авангард.
— Хорошо, сынок, пойду! — Она стояла перед ним, маленькая, сухонькая, в темном платке с бахромой. И вдруг — Авангард не успел моргнуть — широким, плавным движением перекрестила его. «Это же как в церкви!» — с ужасом подумал он и даже зажмурился, не решаясь взглянуть на Башкатова.
— Счастливого вам пути, дорогие! — сказала мать и пошла через рельсы.
— Спасибо на добром слове! — ответил Башкатов. — Счастливо оставаться! Ждите московских подарков.
Медленно, точно страдая одышкой, двигался поезд. Раскачиваясь, скрипели вагоны, но этот мучительно однообразный звук казался музыкой тем, кому посчастливилось попасть в них.
Авангард проснулся от внезапно наступившей тишины. Несколько секунд он еще плыл вперед. В широкую дверную щель смотрело седое утро, дерево тянулось к нему голыми, обмороженными сучьями — одинокое станционное дерево у красной будки. Возле вагона стояла старая, темнолицая цыганка в огромном пестром платке; на шее у нее висели диковинные бусы. Авангард не сразу понял, что это связка плотно нанизанной сушеной рыбешки.
— Ты сама посуди, на что мне твое гаданье? — вразумительно говорил ей Башкатов. — Я сам тебе погадаю, да еще бесплатно… Вот песни вы, цыгане, действительно поете очень хорошо… Да сейчас нам не до песен!.. Давай по-деловому — мое пшено, твоя рыба!
Обмен состоялся, и цыганка, бормоча что-то и оглядываясь, пошла к станции. Башкатов был очень доволен своим приобретением. Предстояло приготовить новое, замечательное блюдо — пшенный суп с рыбой.
Вечером заглянул к ним главный — пожилой усатый железнодорожник в засаленной фуражке. Главный зашел для проверки, но разговорился с Башкатовым и присел к огоньку. В кармане у него оказалась щепоть настоящего чая на заварку — редчайшее угощение.
От раскалившейся «буржуйки», от горячего чаепития стало жарко; открыли двери, и под сбивчивый перестук колес потянулись тихие заснеженные поля, редкие одинокие домики с мигающими огоньками.
День унесло, как льдину, и, почти неотличимый, вслед за ним выплыл другой. Так же надсадно скрежетали ревматические суставы вагонов, так же отползали назад снежные поля — то серые, то синие, то зернисто поблескивающие, точно присыпанные нафталином. Издевательски медленно проходили мимо почерневшие от копоти верстовые столбы, как бы приговаривая вслед поезду: «Не скоро ты доберешься до моего соседа!»
На станциях Башкатов прицеплял к поясу огромный револьвер в деревянной кобуре. Авангард — свой вороненый наган, и они выходили наружу.