Но Башкатов не заметил или не хотел замечать, что перед ним находится часовой, и с чрезвычайной легкостью нарушил явно враждебное молчание.
— Вот не было печали, так черти накачали! — произнес он своим обычным спокойно-насмешливым тоном. — Опять катавасия… А кулачки эти — кремневые, кондовые, с пермского корня! Оказывается, даже пулеметы раздобыли! Или спрятаны были у них?!
«Что он, испугался, что ли?» — злорадно подумал Авангард.
— Но, с другой стороны, — продолжал Башкатов, — бог не выдаст, свинья не съест! Ликвидируем бандочку и помчимся дальше…
Авангард молчал.
— Подобные случаи в жизни, братишка Авангард, надо решать так, чтобы все шло на пользу дела! — примирительно сказал Башкатов. — Мне, например, идти правильнее, потому что у меня военный опыт… Как-никак, воюю с четырнадцатого года… Георгия имею! — усмехнулся он. — А тебе стоять на посту, с оружием наготове… Не сводить глаз! Черт его знает, что здесь может быть! Ведь это хлеб ты стережешь! Хлеб! — повторил он, точно желая подчеркнуть себе и Авангарду все необозримо огромное значение этого короткого слова. — Чуешь ты, братишка Авангард?
Авангард посмотрел на него и почувствовал вдруг, как отошла от сердца вся накипь. Он посмотрел на Башкатова с восхищением, с гордостью, с завистью.
Да, Башкатов сильнее, опытнее, он умеет не унывать, умеет ждать, умеет вырезать ложки и ставить великолепные заплаты; он знает еще тысячу всяких замечательных вещей, и за ним трудно угнаться. Но все-таки в одном они равны: он, Авангард, тоже может броситься в бой, в атаку, пойти в тыл врага, взорвать мост, швырнуть гранату в окоп, ползти под огнем. И тут, в этих делах, он никогда не струсит, никогда не падет духом. Жаль, что нельзя этого доказать…
— А здорово ты осунулся, братишка Авангард, — услышал он непривычно мягкий голос Башкатова. — Конечно, харч у нас слабенький, а у тебя теперь самый рост… Но подожди, я тебя посажу на усиленный паек! Пущу соль в оборот!
С платформы донесся голос высокого пулеметчика: «Давайте разберемся, товарищи!»
— Ну, бывай здоров! — заторопился Башкатов. — Стой, как дуб!.. Сам знаешь!
Авангард молча сжал его широкую горячую ладонь. Этим он сказал все, и Башкатов все понял. Переходя через рельсы, обернулся, помахал рукой и зашагал дальше, чуть покачивая на ходу широкими плечами.
Час за часом ходил Авангард возле теплушек — туда и обратно, без остановки: за пепельно-серыми полями медленно угасало зарево — точно неровно растерли сиреневую краску над черной полоской леса. Куда-то в ту сторону ушел Башкатов с винтовкой. Авангард сжимал тяжелые горящие веки. Глубоко под ними ворочалась боль, стучала в виски. Он шагал и шагал — туда и обратно, сжимая кулаки до хруста, чтобы не думать об этой тупой, ноющей боли.
Безмолвный черный поезд точно примерз к насыпи; кое-где в окнах слабо мерцали коптилки. Одинокий слезящийся фонарь со скрипом покачивался на столбе. Авангард изредка вглядывался в него и отворачивался. Вот так начиналась в детстве корь: мать шила; песня тянулась за иглой, и он смотрел на лампу. И вдруг желтый огонек зажегся у него в крови.
Сколько прошло времени, как ушел Башкатов?! Мучительно долго тянется час, а день проходит — нет, пролетает — удивительно быстро. И вот как будто набросили на глаза темный платок — уже ночь!..
А потом начинает блекнуть свет в единственном освещенном окне на вокзале, потому что к нему незаметно подступает серый рассвет. Теперь уже видно, как люди-тени выползают из вагонов, разминаются, тоскливо вглядываются в небо, бродят по занесенным рельсам, набирают снег в чайники и ведра.
Авангард остановился у дверей теплушки, прикоснулся спиною к доске. Невыразимо тяжелая усталость давила на плечи. Зевота сводила скулы, раздирала рот, и он бесконечно зевал с каким-то звериным завыванием. Ничего не хотелось на свете, ничего — только спать! Жар и озноб проходили по телу крупной дрожью.
Он почувствовал, что надо сделать какое-то последнее, отчаянное усилие, чтобы остаться на поверхности — жить, смотреть, охранять вагоны, — иначе он провалится куда-то вниз, в яму…
Он поднял руки, вцепился в дверные поручни. Свинцовая тяжесть давила его к земле…
Потом он открыл глаза. Закостеневшие пальцы мертвой хваткой сжимали холодную железную скобу. Он попытался разжать их и застонал. В ту минуту он ничего не знал об окружающем мире и висел сейчас на онемевших пальцах, по кусочкам восстанавливая свои связи с жизнью.
Пальцы зашевелились. Скоба отпустила его, и он шагнул вперед как слепой. С огромным усилием, точно взбираясь на крутой подъем, сделал еще несколько шагов, покачнулся, взмахнул руками и пошел туда и обратно, как маятник, которому толчком не дали остановиться. «Пломбы!» — сверкнуло вдруг в оживающем сознании. Бешено заколотилось сердце; каждый удар больно отдавался во всем теле. Нет, пломбы в полном порядке! Так что же его мучает сейчас?