— Ты кого тут ищешь, товарищ? — обратился высокий к Авангарду.
— А ты кого ищешь?! — в тон ему спросил Авангард.
— Ищу сопровождающих!.. Не видал, кто находится при этих вагонах?
— Я нахожусь при этих вагонах! А вам чего нужно?.. Тут уже проверяли сегодня!
— Ага, значит, ты… — неуверенно сказал высокий и поправил нитку за ухом, державшую очки. — Ну, тогда покажем друг дружке наши документы. — Порывшись в пальто, он подал Авангарду кусок бумаги с лиловым штампом.
«Дано сие т. т. Калачу Ф., Гусеву М., Омельченко М. в том, что им поручается встретить и доставить в адрес Наркомпрода (Москва) вагоны, следующие с продовольствием, за №№… (телеграмма Торцевского ревкома от 12/II-1919 г.), что удостоверяется подписями и приложением печати».
Прочитав бумажку, Авангард предъявил свой мандат и накладные.
— Вот мы и познакомились, — сказал высокий. — Я товарищ Калач, а эти товарищи — Гусев и Омельченко, все рабочие! Мы тут давненько торчим!.. Еще третьего дня ждали с Тумры!
— Там заминка вышла. Отцепляли вагон.
— Так-с, — сказал Калач. — Тогда полезем в теплушку, что ли?
Авангард все еще медлил.
— Вы, значит, из самой Москвы?!
— А как же, милый. Прямо из нее! — ответил Калач, задирая пальто и неловко закидывая длинные ноги.
Авангард чуть не засмеялся: «Вот так калач! Это скорее макаронина, а не калач!»
Казалось, что он давно уже затерялся в нескончаемой сутолоке дороги, что вагоны, не зная цели, блуждают в путанице рельсов, станций и полустанков. И вот далекая Москва напомнила о себе, — пришел конец одиночеству. Хорошо теперь поговорить с москвичами, посидеть с ними у огонька.
— Сейчас в Наркомпроде навели порядок, там рабочие заворачивают делами, — рассказывал Калач. — Конечно, всех сразу не раскроешь, а повымели оттуда и контры, и спекулянтов, и темных людишек! Владимир Ильич сам наблюдает за посылкой продотрядов… Теперь уже нам чуток полегче жить, как маршруты двинулись…
«Буржуйка» чадила горьким дымом, Калач кашлял, вытирал слепящиеся глаза, но от печки не отсаживался — следил за котелком, куда Авангард щедро засыпал пшена.
— Каша — не суп, она должна преть, увариваться, — объяснял он, подбрасывая в топку несколько щепочек. — Надо, чтоб под нею жар был ровный, постепенный — тогда каждая крупинка раскроется во всей полноте и отдаст свой навар…
Авангард с удовольствием слушал его. Своей хозяйственной сноровкой и складной речью Калач напоминал ему Башкатова. Точно так же и Башкатов сидел у «буржуйки», ворошил дрова самодельной кочергой, что-нибудь рассказывал, посмеивался…
— Готово! — объявил Калач и густо присыпал кашу солью. Пока соль таяла, он снял очки и вынул из кармана деревянную ложку.
Обжигаясь, ели горячую, крутую кашу, поочередно лазая в котелок.
— Хороша каша! — сказал Калач, обсасывая усы. — Давно мы такой не едали… У нас она знаешь какая? Крупина за крупиной гоняется с дубиной…
Свернули цигарки, закурили. Калач добродушно гудел сквозь усы:
— А я, признаться, как тебя увидел, думаю: «Чего это они с таким делом воробьев посылают? Это, — думаю, — легкомысленно!» Ну, теперь вижу свою ошибку и хочу пожать твою руку. Вот так!.. И если ты, дружок, прошел через все с подобной болезнью, то, значит, ты трехжильный! Худощавость твоя очень полезная. Есть толстые люди — тем хуже. Я сам переболел в прошлом году: у меня градусник лопнул под мышкой… А вот приятель был у меня, толстый мужчина, сырой — тот не выдержал, помер…
Мерно стучали колеса под вагонами. Теперь стук их не казался Авангарду таким тягостным. Незаметно улетало время в расспросах и разговорах.
— Да! — сказал Калач. — Жалко твоего товарища! А что можно сделать? Приходится болеть душой, приходится иметь жертвы! Иначе ничего не завоюешь!
О Москве он говорил с какой-то особенной улыбочкой:
— Москва, она, знаешь ли… да, пожалуй, и слова такого не найдешь. Пуп земли? Нет, не то, это смешное!.. Люди приезжают из дальних мест, удивляются, как это мы сидим на подобном паечке, а работаем во всю моготу!.. А потом, глядишь, и сами остаются. Таких случаев сколько хочешь. Жизнь в Москве очень натянутая… горящая… Ну, а насчет того, дойдешь ли до Ленина, — этого я сказать не могу. Этого заранее не скажешь…
Он зажмурился.