Ничего не будет!
Я свободна!
— Я сделаю так, как ты говоришь, — согласилась я, глядя в его красивые глаза.
— Звони дочери, если подозреваешь, что скажет отцу, ни слова ей о планах. И номер хорошо бы сменить.
— Я дочери всё равно звонить буду, Рома вытащит из неё номер, — я облегчённо вздохнула. Вытерла слёзы и набрала номер Наденьки.
Так спокойно. Переплетать пальцы с мужчиной, идти за ним в старинный дом, где ждёт тушёная картошка, кровать старинная и сон. На всю ночь.
— Да, мама! — радостный голосок любимой девочки.
— Здравствуй, Наденька. Как твои дела?
— Ой, всё хорошо, мама. Мы с Антошей уезжаем в среду к его родителям. Ненадолго.
— Потрясающе. Ты мне очень нужна в понедельник утром. Сможешь помочь?
— Конечно. Что нужно?
— Только паспорт возьми с собой, я заеду за тобой около семи утра.
— Так рано!
— Ну, лапочка моя, маме очень надо.
— Ладно, мамуль, я для вас с папой на всё готова. Вы не помирились?
— Нет, Наденька, мы только развелись.
— Жаль.
— До встречи, я подъеду утром.
— Хорошо, мам.
Она хорошая девочка. Проблема в том, что именно «девочка». Немного наивна для двадцати лет, избалована нами, теперь ею командует муж. Может, и к лучшему. Таким хорошим девочкам всегда нужна волевая рука, чтобы не соскальзывали с правильного пути.
Я вот Володьку в своё время не встретила и такого наляпала за свою жизнь, что иногда даже стыдно от воспоминаний.
Владимир Амосович Хренсгоров — личность мутная, как тёмное нефильтрованное в моём стакане. Дело всё в том, что он не должен был прожить такую жизнь, потому что формирование личности идёт от двенадцати до четырнадцати лет, а тогда он подвергался воспитанию и нравоучению.
Но всё по порядку.
Амос Евгеньевич Хренсгоров — военный врач. Его младший сын, оболтус по имени Вовка, был, мягко говоря, неуправляемым, за что и загремел в военное училище и в восемнадцать лет был почти насильно женат на дочери лучшего друга отца. Собственно вот и вся жизнь у парня закончилась. Дело было в странные времена нашего государства, и неугомонный Вовка умудрился получить высшее заочное образование по профессии тренер. В общем, всё что угодно, лишь бы дома с женой и детьми не сидеть. Но! При всём своём неадекватном нраве, он старался быть семьянином, потому что пример отца и деда был перед глазами. Только вот он многое упустил. Допустим, не обижать жену и заниматься детьми — это тождество.
Когда супруга скончалась, Вовка как с цепи сорвался. Он послал на фиг службу и ушёл в бизнес. Ни в чём мужчина себе не отказывал. Вырос мальчик после сорока лет, когда стоял у могилки своей родной дочери. Тогда осознал, что родные сыновья зовут его Вовой.
В этот момент Вова начал работать над собой, но три периода его жизни сливались воедино, и его рвало на куски. С одной стороны, он настоящий оболтус Вовка, с другой стороны, он родитель и мечтает исправить свои ошибки. И третья его сторона тёмная: он мужчина состоятельный и не привык себе ни в чём отказывать. И очень не любит, когда отказывают ему. Всё это приправлено военной выправкой, пацанскими замашками и любителем извращений в сексе, потому что однажды насытился всем и понесло.
Вот этот винегрет прихлопнут христианской верой, за которую Вовка держится всеми руками и ногами, потому что боится сам себя.
Что хотел он от меня.
Справившись со своим весом, болезнями и выдержав почти три года в аскетическом образе жизни, Владимир Амосович решил, что хочет четвёртый период своей жизни, где всё будет правильно. Считал, что справится со всем, потому что уже твёрд в намерениях и метаться не станет.
Этот расклад сделала я просто за душевным разговором под пивко и картошечку.
На вопрос, почему он раньше не нашёл себе женщину, он ответил, что не искал, а просто ждал, к тому же не был уверен, что оставил своё прошлое в прошлом. А от меня его вштырило, и он со всей своей душой ко мне такой распрекрасной.
— Только не измена, — сразу предупредила я. — Вова, что угодно… Измена для меня...
Я посмотрела на него сквозь стакан с пивом. Меня уже немного повело от алкоголя.
— Вот о сексе, — Володька казался мне совсем молодым в полутёмной кухне, игривым и просто офигенным. — В общем…
— Если ты три года воздерживался, то я почти тебе доверяю, — перебила я его, и он весь сник. — Понятно, не об этом хотел рассказать. Об извращениях.