Гном, между прочим, был не единственной диковиной в их отряде.
Вот Эйтыохренелл — вроде бы, ничего особенного, эльфу как раз самое место в лесной страже. Но это если не знать, что он - третий сын царевны Листвянки, ему бы в зеленом дворце менуэты танцевать, а не кормить клещецов в людских чащах.
А вот гоблянец Тырхырпыр — дело вовсе невиданное. Косоглазые кочевники шастают себе по дикой степи верхом на своих мохнатых козерогах, даже не запрягая их в седла, и не хотят иметь дело ни с лесами, ни с людьми. А этот заявился полгода назад и испросил величайшего позволения на жизнь в людском поселении. Даже сходил к замковому стоматологу, чтоб тот чутка поправил ему оскал. Тот долго крякал и примеривался, но все же приспособил к непривычным челюстям какие-то скобки из нихрила. Через пару месяцев ужасные, как на людской глаз, клыки скрылись за пепельно-серыми губами. Люди на гоблинца все равно, конечно, оглядывались и предпочитали обходить стороной. Но хоть дети перестали плакать при встрече, а раньше особо впечатлительные прямо-таки заходились, едва завидев на улице оскаленную пасть. Говорят, у кочевников другие представления о красоте, мол, чем больше клыки торчат, тем мужчина привлекательнее. Ибо большие клыки означают свирепость, а свирепый воин больше принесет добычи. Тарханн, правда, полагал, что это досужие людские вымыслы, потому что уже гоблинцы давно не воюют даже друг с другом. Да и зачем бы им? Места в степи, хвала уларам, хватает для всех - и для стад, и для их хозяев. А прочие расы, хоть лесные, хоть горные, хоть морские, на нее не претендуют. Но рассказывать Тырхырпыр о нравах своей родины не любил, так что догадки таковыми и оставались. Никто не знал, что он не поделил со своими соплеменниками, но в отряд вписался просто отлично. Правда, таскал везде свою любимую духовую трубку и пучок отравленных стрелок к ней, воткнутых в волосы (и как не боялся уколоть собственный скальп?). Толку от этого оружия в бою с нежитью было чуть — ну, какой на нее может быть яд, если она и так дохлая, вернее, неживая? Но на этот случай у Тырхырпыра имелись два ятагана, один подлиннее, другой покороче. Он называл их братаном и сеструхой. Бу Тербротт так и не понял, то ли это собственные имена "ковырялочек" (так их презрительно именовал гном, не признававший легкого оружия), то ли общее название.
А еще у гоблинца было феноменальное чутье. Тут с ним даже эльф не мог тягаться. Вот и сейчас первым сигнал "внимание" подал именно пепельнолицый. Остроухий принц сперва выразил недоумение на своем утонченном, хоть сейчас на портрет, лице (слегка перемазанном, правда, черными и зелеными разводами, чтоб благородная бледность не бросалась в глаза вражеским стрелкам) и только добрых восемь ударов сердца спустя повторил жест.
А самому Тарханну понадобилось еще ударов десять, чтобы увидеть опасность — на той стороне оврага колыхнулась ветка. Затем в солнечных лучах мелькнули радужные крылья стрекозлика — его явно кто-то вспугнул, эти тварюшки на рассвете летают неохотно, предпочитая дождаться полуденного зноя, способного прогреть их вяловатые тельца.
И только потом он разглядел — да и то с помощью "ведьмина глаза" — пробирающуюся по лесу колонну. И по спине поползли мураши от нехорошего предчувствия.
Зомбаты, они же дохлинги, — твари злые и опасные, но туповатые. И по лесу обычно идут толпой, не особо скрываясь. Эти же шли колонной по одному, обходя коварные кусты хватальника, чьи колючие ветки так и норовили рвануть за одежду, пригибаясь под нависающими сучьями... Значит, шли не сами. Но кто, во имя уларов, смог найти общий язык с этой бродячей дохлятиной или подчинить ее себе?
Тарх подкрутил толстую ресничку на "ведьмином глазу" (тот недовольно пискнул), приближая изображение. Так и есть — во главе колонны шел человек. И не просто человек. Капитан даже потряс головой, словно проверяя, не снится ли ему все это. На голове незнакомца красовалась... фуражка. Фуражка с синим околышем — такие совсем в другом времени и в другом месте носили служители страшной конторы, название которой состояло вечно из отдельных букв — то двух, то трех, то четырех — и произносилось обычно зловеще-затравленным шепотом. Но откуда этот душегуб взялся в здешних лесах?