Пока отец разглагольствовал себе дальше, Фридрих уставился на поля. Как же ему надоело все это! Больше всего ему хотелось сбросить старика со стены и положить конец его брюзжанию. Почти два месяца прошло после его поспешного бегства из Шарфенберга. Несколько долгих недель в родовой крепости отца, проведенных за изучением старинных документов, стрельбой из арбалета и бесплодными размышлениями. Тогда, в Шарфенберге, Фридрих спасся, спрыгнув в выгребную яму за крепостными стенами. Бегство было до того унизительным, что даже воспоминание об этом едва не лишало рассудка. Мысли вращались по замкнутому кругу. Все, о чем он так страстно мечтал, сокровища норманнов, которые сделали бы его независимым от отца, самостоятельная жизнь гордого правителя, — все пошло прахом. Обуздать ненависть удавалось, лишь отстреливая время от времени зайцев и хищных птиц. Это приносило хотя бы временное облегчение. Но Фридрих сознавал, что с каждым кроликом, дроздом или соколом в мыслях ему представлялась лишь одна цель.
Агнес…
Из-за нее он опозорился, и только с ней мог положить этому конец. Агнес бросила его вместе с этим щуплым менестрелем, унизила его, а потом, судя по всему, рассказала крестьянам о потайном туннеле… При этом у них было столько общего! Она была первой женщиной, к которой Фридрих испытывал что-то вроде симпатии. Он понимал, что успокоится, только когда она окажется у него в руках. И ночами напролет представлял, что с ней сделает.
Где же ты, Агнес? Где?
Все посыльные, которых он доселе отправлял на поиски, возвращались ни с чем. Ни Агнес, ни менестреля выследить не удалось.
— Ну, может, тебе повезет, и не придется самому отвоевывать свою крепость, — отцовская болтовня вдруг вырвала его из задумчивости. Старик стоял теперь совсем рядом и озирал изнывающий в зное пейзаж. — Я слышал, пфальцский курфюрст устроил на крестьян охоту, как на зайцев. Еще немного, и это безобразие наконец закончится, — он мрачно кивнул. — Я и сам подумываю устроить в своих владениях карательную акцию. В каждом захолустном селении прячется по меньшей мере один мятежник, по которому виселица плачет. Раны нужно прижигать, пока не начали гноиться.
Людвиг фон Лёвенштайн-Шарфенек замолчал и, казалось, задумался. Потом нетерпеливо взглянул на сына.
— А собственно, почему бы и нет? Ну что, справишься?
— Что… что ты имеешь в виду? — недоуменно спросил Фридрих. Он снова погрузился в мрачные раздумья.
— Ну, мне нужен безжалостный ублюдок, который возглавил бы карательный отряд. Такой, который ни перед чем не остановится. Которого не разжалобят слезы детей, пока их отец с распухшим языком болтается на липе. К тому же я собрался повысить размер податей. Нелегко будет вытрясти лишнее из непокорного холопья, — граф смерил сына взглядом. — Так ты хотя бы отвлечешься и сможешь показать, чего стоишь, — он вдруг улыбнулся, обнажив черные пеньки зубов. — А знаешь что? Если поможешь мне, можешь оставить людей себе. Возьмешь пятьдесят человек, которых я и так выделил бы в карательный отряд, и отвоюешь свои чертовы развалины. Ну, что скажешь?
Фридрих долго собирался с ответом, наблюдая за полетом очередного сокола. В голове по-прежнему звучало одно-единственное имя, снова и снова.
Агнес, Агнес, Агнес…
Чтобы не сойти с ума от ненависти, зайцев и птиц скоро будет недостаточно. Фридрих вспомнил взгляд казначея, прежде чем эти глаза остекленели. Тот взгляд его… как-то успокаивал, по крайней мере на время. А если сейчас и хотелось чего-то, так это спокойствия.
Только тогда он сможет вновь посвятить себя своей мечте.
— Почему бы и нет? — ответил Фридрих с нарочитым равнодушием. — Немного отвлечься в самом деле не помешает… — Он смерил отца пренебрежительным взглядом. — И ты действительно дашь мне ландскнехтов, чтобы захватить Шарфенберг и Трифельс?
Отец кивнул.
— Ландскнехтов, дюжину аркебуз и несколько картаун. Даю слово, — он протянул сыну руку. — Соглашайся и докажи наконец, что достоин носить мое имя.
Фридрих пожал ему руку и удовлетворенно улыбнулся. Он вдруг почувствовал странное облегчение. Он вернет себе крепость, снова возьмется за поиски сокровищ и рано или поздно разыщет Агнес. Однако прежде покончит с тяжелой, но не лишенной своей прелести работой.
Работой, в которой нет места чувствам.
Неделю спустя дюжина лошадей тащила вверх по Рейну тяжелогруженый парусник. Вода под лучами зенитного солнца переливалась бликами. На многочисленных баржах, плотах и лодках, что попадались навстречу, стояли загорелые плотогоны и махали им со смехом. Казалось, эта жестокая война шла только на суше, там, где еще напоминали о ней сожженные деревни, развалины замков и увешанные трупами деревья, — а на реке царил мир.