Снова дверь. Господи, сколько же сегодня было дверей!
— Прошу.
Створки открылись. Смущенный своей наготой я шагнул в странное многогранное помещение, в котором было по меньше мере пять стен (точно я не смог посчитать), увешанных картинами, изображающими интимную обстановку и в различных позах совокупляющихся мужчин и женщин. Прямо напротив меня стояла огромная кровать с алым подобранным пологом, а на кровати полулежала на левом боку женщина, на вид зрелая, но ещё не ведавшая старости. Копна чёрных волос падала на плечи, а крайние пряди при каждом движении катались по большим, налившимся грудям.
Женщина повернула голову, когда я уже был на середине комнаты, словно до этого не заметила открывшихся дверей. Её взгляд, доселе наполненный какой-то тихой грустью, а точнее, скукой, сразу загорелся и стал живым. Она улыбнулась мне, приподнялась на левой руке и слегка приподняла верхнюю правую ногу. От её просто движения у меня перехватило дыхание, судорожный ком свился в груди.
— Здравствуйте, Николай Переяславский, — сказала она дрожащим, низким голосом, и голос этот выдал её пылкость и самоотверженность в любви. Я сразу понял, что она вся, от волос до пальцев ног, являет собой всепоглощающую страсть, она рабыня этой страсти, она и госпожа. — Что же вы стали? Садитесь ко мне.
Я не двигался.
— Садитесь, я вас не укушу, — она хохотнула и добавила тише, — и вашего… мм… сударя буду трогать, только когда вы разрешите.
Что же я, в самом деле, мальчишка какой, ни разу не видевший обнажённой или не ласкавший женщину? Кто кого должен смущать и ставить в неловкое положение, кто кого должен компрометировать и совращать? Может ли мужчина позволить женщине, какой бы опытной она ни была, насмехаться над собой?
Подумав столь критически, я резко подошёл и сел на край кровати, устланной бархатным покрывалом.
— Меня зовут Уральта. Я госпожа фей и здешняя владычица. Мой слуга привёл вас сюда, приворожив. Буду откровенна: он удивлён, что вы так легко поддались на волшбу, он полагает, что вы до этого были в какой-то передряге. Не так ли, Николай Иванович?
— Это верно. Мне трудно пришлось в схватке с оборотнями, но ещё труднее выносить мысль, что ваш слуга, действуя обманом, привёл меня в место, о котором я ничего не знаю, и странности которого дают мне понять, что мои передряги, как вы изволили выразиться, ещё не закончились.
Женщина с возросшим вниманием заглянула мне в глаза.
— Я знаю, вы сыщик, но я не могу поверить, что в вас нашлось столько храбрости, чтобы вступить в бой с оборотнями. Эти кровожадные твари достойны целого отряда хорошо вооружённых воинов. Как же вы справились?
— Моя заслуга не велика. Я всего лишь не медлил, использовал наиболее подходящие моменты для ударов. Не думаю, что даме это сколь-либо интересно.
— Почему? Разве дама не может интересоваться храбростью такого сильного мужчины, как вы?
Я промолчал. Уральта разглядывала меня, и от её взгляда тоненькая струйка возбуждения опускалась всё ниже, грозя переродиться в мощный, неудержимый поток.
— Вы очень красивы, Николай. Ещё я вижу вашу странную судьбу.
Тут я усмехнулся.
— Уж никогда не думал, что у голого мужчины узор на ладонях — место, наиболее достойное внимания.
— Разве судьба только на ладонях пишется? Мы все — картины своей судьбы. Наше тело, особенно глаза, носит отпечаток прошлого и будущего.
— Я буду рад, если мои передряги оборвутся простым гаданием.
— Значит, вам суждено огорчиться, — вздохнула с улыбкой Уральта. — Дел у нас много, а у вас ещё больше. Я буду руководствоваться вековыми обычаями фей, обещаю вам. Но давайте сначала поговорим о судьбах. Я вижу в вас интересного собеседника.
— Предпочёл бы перейти сразу к делу, но раз вы настаиваете…
— Вы уже бывали у гадалки, Николай?
— Если мой ответ приблизит развязку, то я вынужден ответить утвердительно на ваш вопрос.
— Что же вам сказала гадалка?
Уральта говорила со всей серьёзностью, и я вынужден был с должной внимательностью относиться к её словам.
— Она несколько раз разложила карты, а потом сказала, что не видит моей судьбы, и приказала помощнице отдать мне деньги назад.
Женщина приподнялась от удивления.
— Не увидела судьбу… — повторила шёпотом Уральта, глядя в никуда. — Это говорит он об исключительности вашей судьбы, Николай. В вашей жизни много было и будет страданий, но все они будут вознаграждены. Я вижу — не знаю, как тогда, а теперь ваша судьба открыта — необычную женщину, судьба которой пересекается с вашей судьбой. Женщина эта… о, да! Она воистину велика! Владычица жизни… Вы желаете слушать дальше? — спросила Уральта, очнувшись.
— Отвечу без утайки: нет.
— Как? Вы не хотите узнать свою судьбу?
— Мне это совершенно безразлично. Я надеюсь, что буду готов отразить обрушившийся на меня удар, но не хочу смотреть подозрительно на каждого встречного, гадая, несёт ли он меч, которому уготовано прогудеть над моей головой.
Уральта почти не слушала меня, лицо её было разочарованным и злым. Она спрыгнула с кровати и уселась в кресло, наминавшее трон. Я видел её волшебный стан, и тревожный страх снизошёл на меня.
— Ты отверг мои пророчества по неверию в них, а неверие это рождается самонадеянностью. Ты — самонадеянный мальчишка. Таких, как ты, я за сотни лет поведала множество, и все они уходили в никуда, все они становились тенями, о которых более никто не помнит. Но у каждого из нас есть право сделать выбор, и такой выбор я сейчас тебе предоставлю. Смотри. Калхея! — позвала она служанку. — Калхея, сюда!
Та девушка с белыми волосами, которая вела меня к Уральте, предстала перед ней и поклонилась.
— Зови, — только и сказала госпожа, а когда Калхея исчезла, перевела взгляд на меня. — Нынче ты будешь вершить свою судьбу.
— С великой радостью, — холодно ответил я.
Минута молчания. Мне становилось зябко, и пару раз я даже вздрогнул, и оба раза Уральта презрительно усмехалась.
Наконец, вошли пять обнажённых девиц, совсем юных. Они со стеснением стали друг возле друга и, поглядев исподлобья на меня, розово покраснели.
— Итак, уважаемый Николай Иваныч, сударь ты мой. Погляди на этих красавиц. Знаешь, откуда они? Из земли этой они. В ней они родились и вечно пребывать здесь будут. Они феи, духи этих гор. Но по традиции каждая из них должна родить купидона, зачав его от путника, попавшего в наши сети. Ты понимаешь?
Я кивнул. Конечно, я понимал. Понимал, что меня призывают участвовать в ещё одной оргии, которая разыграется в этом страшном храме страсти.
— Хорошо, что понимаешь. Я же говорю тебе, что ты должен на этом ложе овладеть каждой из них по очереди, совокупиться с нею и семя своё оставить в ней. Таково условие. Если же ты по какой-то причине не можешь, — тут Уральта усмехнулась вновь, посмотрев на низ моего живота, — или же не желаешь, то я отниму у тебя сердце, дам тебе короткий меч и отпущу тебя через единственный проход, ведущий из подземелья наверх. В этом проходе живут твари, справиться с которыми поможет лишь бесстрашие и твёрдая рука, но и тут я не уверена: ни один грозный муж не вышел живым на свет.
Я стоял неподвижно, чувствуя, как на сердце опускается груз, а в голове гулко застучала кровь. Госпожа фей не сводила с меня глаз.
— Не молчи, господин Переяславский, ответь что-нибудь да скорее: эти юные невинные тела ждут твоей грубой ласки, они в томлении, их лоно хочет принять твой эликсир новой бушующей жизни. Решай скорее!
Холод пробирал меня, и скоро внутренности мои оледенели настолько, что я смог говорить спокойным ровным голосом, который несколько удивил госпожу фей.
— Разве ты оставляешь мне выбор, несравненная Уральта — так ведь тебя величают? Твой прихвостень заманил меня сюда лживой волшбой, а значит, и ты обманула меня, заранее не предупредила, какие условия поставишь мне. А теперь, обманув раз, ты предлагаешь мне совокупиться с чередой девушек, ни одна из которых не пришлась мне по сердцу. Что же получается? Ты унижаешь моё мужское достоинство. Предлагая свои условия, ты допускаешь мысль, что я отдам чуждым сердцу девушкам свои ласки, предназначенные, быть может, для избранной, любимой женщины, испугавшись — и опять унижение! — твоего сурового гнева. Разве я могу принять твоё предложение? Разве после этого я смогу называть себя мужчиной, который имеет право презирать юношей, вступающих в неравные браки ради наследства, презирать распутных женщин, торгующих своим телом, как какой-нибудь солониной? Хоть чуть-чуть зная меня, ты бы, не прибегая к пророчествам, могла бы сказать, что мой отказ — это единственно возможный ответ.