Старик удивленно поднял одну бровь и задумчиво произнес: «В таком случае, вот что я тебе скажу: С такими твоими речами, я бы, на твоем месте, поостерегся. Здесь вовсе не кают-компания подлодки.»
Это понятно. Но все равно спрашиваю: «Конец передачи?» – «Так точно!» – бросает Старик и вкладывает в это «Так точно» грубую резкость. Затем, немного помолчав, добавляет: «Что ты вообще еще натворил? Я имею в виду, что ты сотворил раньше этой твоей поездки?» – «Огромные коробки для Дома Точных Искусств» – «Это твое изобретение «точные» искусства?» – «А то! В любом случае это не было скучным занятием. Налеты бомбардировщиков в Берлине и Мюнхене, атака штурмовиков прямо на наш поезд – все это создавала неповторимую прелесть присутствия на линии фронта посреди рейха... Кроме того, занимался своей книгой «Охотник в мировом море» – «Разве этот славный труд еще не стал достоянием народа?» – «Нет. Но в настоящее время должен быть отпечатан в Норвегии» – «Прямо-таки в Норвегии?» – «точно! Ты же наверное пережил этот театр?» – «Здесь он не хуже» – «Подлец тот, кто этого не видит.»
Внезапно вижу себя словно со стороны: Как мы сидим и ведем разговор ни о чем, и как бы, между прочим. Внутренне кляну себя за то, что никак не выдавлю из себя два разрывающих меня вопроса: где Симона? Что вообще произошло?
«Твой зампотылу, собственно говоря, что это за фигура?» – невольно срывается совершенно другой вопрос с моих губ.
Старик, не медля, отвечает: «В его отношении нам завидует все атлантическое побережье. И это правильно. Наш Мангольд обмыт всеми водами, делает все, что нам надо и даже иногда больше того» – «Звучит как речь защитника в суде! А я ничего не имею против него» – «Ой ли?» – «Совершенно ничего. Только …» – запинаюсь.
Тонко дребезжат стекла. Почти одновременно издалека доносится приглушенный гул. Слава Богу – тема закрыта. Старик подхватывается и одним шагом оказывается у окна: «Эти парни наглеют с каждым днем» – произносит он каким-то странно глухим голосом. Голос звучит полуяростно, полурастерянно. «Они наверняка нацелились на зенитные установки у бункера…»
В этот миг все накрывает усиливающийся органный звук: над флотилией проносится один Лайтнинг. Резкий захлебывающийся лай легких зениток раздается слишком поздно – и звучит как бешеная трескотня.
Поскольку меня никак не отпускает напряжение, резко выпаливаю в минуту затишья: «Что с Симоной?» – «Симона арестована СД » – «СД? Но за что?»
Старик медлит с ответом. Глаза его ищут мои, затем плотно сжимает губы и прежде чем он их разжимает, я слышу «Торговля на черном рынке»
У меня словно камень с души упал, и я громко вздыхаю: «На черном рынке?» – «Да» – «И за это ее засадили за решетку? Но это же делают почти все…» – «Может быть» – странно медленно говорит Старик. – «Она все еще сидит?» – «Да» – сухо бросает он. – «А что ты предпринял?»
Старик, блеснув зло глазами, рявкает: «На прошлой неделе поступил приказ командующего подводным флотом…» – «Приказ командующего подводным флотом?» – «Да. О том, что нам запрещено вмешиваться, во что бы то ни было».
Меня словно мешком по голове ударили. С каких это пор наш Комфлота интересуется какой-то французской торговкой с черного рынка? Сам того не желая, встряхиваю головой: «А где ее арестовали? Здесь или в Ла Боле?» – «Ни тут, ни там. Она была на пути за покупками» – «Что-то не могу понять – как это «на пути»?» – «С нашей машиной и водителем – закупки для флотилии» – «И нарвались на дорожный контроль?» – «Да. Но у них были все необходимые документы…»
Боюсь смотреть на Старика: мой взгляд мог бы спровоцировать его замолчать.
«Наверное, патруль ехал за ними сразу, как только они выехали из расположения флотилии, – продолжает Старик, – Позже, однако, кто-то, не назвав своего имени, позвонил адъютанту и сообщил, что у фрейлейн Загот имеется много неприятностей. Совершенно таинственный звонок. Мы места себе не находим от волнения, и тут вдруг возвращается наш водитель…» – «Да ты что!» – «Он совершенно не знал ничего. Ты же знаешь, как они все это делают: его продержали несколько часов перед каким-то домом, а потом он просто уехал» – «Но в таком случае, прежде всего, должна была быть задействована флотилия, – произношу сдавленно, – Полагаю из-за факта участия в торговле на черном рынке».
В ту же секунду понимаю, что сморозил глупость: Флотилия в любом случае вне подозрений. Старик же не мог сам вести машину. Но почему черный рынок? В конце концов, флотилия может просто конфисковать нужные ей товары, особенно те, на которые требуется разрешение. А где граница между потребностью и алчностью, особенно когда войска метут все подчистую? Никто не знает точного ответа…
«Но кто же тогда сказал, что ее захомутали из-за торговли на черном рынке?» – «Это мы узнаем позже» – уклончиво отвечает Старик. «В любом случае интересно знать, почему эти господа так долго тянули с этим ударом» – произношу чуть слышно. Но Старик тут же парирует: «А как ты думаешь?» – «То, что Симона в своей кондитерской в Ла Бауле продавала, было, в конечном счете, товарами с черного рынка или даже из фондов Вермахта…»
Старик удивленно смотрит на меня. Точно ли он такой недоумок или просто придуряется? – задаю себе вопрос. Так как он сидит все также неподвижно, продолжаю: «Откуда вообще она могла достать все эти запасы муки, масла и тому подобного для своих пирожных, которые у нее раскупались солдатами – все эти отличные пирожные и печенья и эти ее конфеты для разноски по домам?»
Старик, вместо того, чтобы ответить хоть что-нибудь, щелкает костяшками пальцев. потом искоса, снизу вверх, смотрит на меня и вид такой, будто ему стоит огромных усилий поднять глаза вверх. Это верный признак того, что затронутая мною тема ему неприятна, и он не хочет больше говорить.
Правая рука его прикрывающая головку трубки, начинает непроизвольно елозить по трубке и мундштук то и дело меняет свое расположение.
Некоторое время смотрю на все это, а потом меняю тему разговора: «Мой издатель арестован – сидит в концлагере» – «Из-за чего?» – оживляется Старик. – «Да, из-за чего? государственная измена, говорят. Они там не долго ломали голову с обвинением. Зуркамп был командиром ударной группы в 1 Мировой войне, высоконагражденным. То, что они должны были схватить его, в конце концов, было лишь делом времени… И он не единственный.»
Я мог бы еще добавить: Ты не имеешь ни малейшего понятия о том, что творится на Родине, Старик! Но лучше промолчу. Старик нахмурил лоб и крепко сжал губы – как и всегда, когда злился.
Наконец у него вырывается: «Знаешь, мне еще надо поработать с бумагами» и он склоняется над письменным столом.
- Да и мне тоже пора отдохнуть …
Иду пешком в город. С тех пор, как я впервые попал в Брест, прошло 4 года. Надо осмотреться.
В то время все было целым и невредимым. Старый порт был покрыт пестрыми, яркими лодками и кораблями, и когда не было дождя, Брест был совсем не таким угрюмым. Сразу после ливня, и когда вдруг выглянет солнце, от ярких вспышек и солнечных зайчиков становилось еще жарче. А теперь? Пустые глазницы окон в заброшенных зданиях – зданиях без крыш и перекрытий. Я чужой в этом городе развалин. С каждым шагом вижу все больше изменений. Серые здания, расколотые ставни, чудовищно обезображенные платаны – все выглядит так, как в картине о русском броненосце Потемкине.
Прямо под памятником павшим в войне, какой-то изможденный старик расположил столешницу стола на изломанном железном основании, а на ней несколько пестро раскрашенных чашек и тарелок и множество грязных, кривых фигурок-безделушек. Только у одной из чашек есть ручка. У ангела, раскинувшего руки над двумя маленькими детьми, отсутствует полкрыла. Старик сидит, поджав ноги, на голове серая шапочка, на складном стульчике и с таким видом, словно ожидает потока покупателей.
Далекий жилой квартал оживляет весь вид.
«Que voulez-vous que je fasse?» – отвечает мне сухая как палка монахиня, когда интересуюсь у нее не испытывает ли она страха перед бомбежками.
Кроме нескольких витрин на Рю де Сиам ничто больше не красит город. Лишь ужас от грязно-белого до черно-серого цвета покрывает весь город – город, словно нарисованный в стиле граффити. Если и увидишь небольшую зелень растений на цитаделях и оставшихся в живых платанах на площади, то к виду города надо добавить акварель из китайской туши и грунтовых белил, и прочерченные углем или черным мелом улицы, скучные площади, бесконечные мастерские и фронтоны казарм морского Арсенала, как на белом листе ватмана.