Целые кварталы стоят словно в ожидании сноса. Окна темны, и над каминными трубами не вьется дымок. Фасады зданий в трещинах. Вывески пивнушек и магазинов выцвели или оборваны.
Останавливаюсь перед витриной бандажиста и вижу гипсовую фигуру в человеческий рост, покрытую лубками, кошачьими шкурками и ровно посредине – мое отражение. Стоя так и тупо уставившись в витринное стекло, мыслями возвращаюсь в Нормандию, и тут же, вместо двух отражений в стекле витрины, вижу три: ясно вижу замаранное черным лицо под стальным шлемом, затем мертвеца с поблескивающим рядом зубов и известково-белыми ушами…
Обеденный стол в кают-компании флотилии. Вкус еды отвратителен. Безвкусная, просто ужасно приготовленная пища. Противная болтовня слева уничтожает остатки аппетита. Оберштабсартц рассказывает, что солдат, жаловавшийся перед нарядом по судовой вахте, на боли в колене, уличен как симулянт.
- Если ему очень не повезет, поставят к стенке и шлепнут, – объявляет Оберштабсартц.
Со звоном бряцаю столовыми приборами о тарелку и отодвигаю ее от себя. Старик поднимает брови и интересуется: «Не вкусно?» – «Ниже среднего».
Прищелкивая языком «ц-ц-ц», он елозит на стуле.
- Ты, очевидно, не имеешь никакого представления о том, что здесь происходит, – бормочет Старик, когда мы уже сидим в его кабинете.
Словно сам не вижу: за обедом сидели почти одни молокососы. Флотилия почти уничтожена.
Старик молчит некоторое время, а потом зло говорит: «Понимаешь, многие лодки пришли к нам из училищ флота. Но почти чудо, что они вообще до нас дошли…» Затем меняет тему: «Я все еще никак не могу понять, что ты искал в Нормандии…» – «Приказ есть приказ! Тебе это хорошо известно! Даже если тебе что-то и кажется здесь странным.» – «Ну в этом случае ты отнял кусок хлеба у своих парижских друзей.»
Ах, если бы это было так! Бисмарк иногда развивает такую настойчивость в достижении своих целей, особенно когда хочет убрать с дороги тех, кто ему не по вкусу. Он уже доказывал это несколько раз…
Архитектор Морского госпиталя, по всему видно, был в ладах с симметрией: комната старика полностью отражает архитектуру моей. Значит здесь до меня жила Симона…
Мой немилосердный внутренний голос твердит мне то, во что не хочу верить: Симона разыгрывала здесь из себя командиршу; В качестве единственной женщины во флотилии, она хозяйничала здесь, и не просто в каком-то отдельном месте огромного комплекса зданий флотилии, но непосредственно здесь. Старик вероятно спятил, разместив ее здесь. Но может быть, мы все свихнулись в этот пятый год войны!
Торговля на черном рынке! В глубине души я всегда видел в Симоне этакую Jeanne d’Arc, яростную патриотку, готовую принести в жертву ради своей страны даже жизнь. И вдруг… Торговля на черном рынке! Все оказалось блефом!
Все это тайное торжество: ничто иное, как тщеславие, лишь для того, чтобы продублировать торговлю на черном рынке? Ужель больше ничего? Если эта свинья Симона завязана в чем-то худшем, чем просто торговля на черном рынке, то она попала в тот еще переплет.
У меня целая куча вопросов к Старику и не только таких, что касаются Симоны. Я хочу ВСЕ знать точно и СЕЙЧАС же! Старик наверное знает больше чем рассказал. Но он умеет придуряться как никто другой. Он самый одаренный актер из всех кого я знаю. Но вот наконец-то момент выдавить из него все – капля за каплей.
Я же все-таки военный корреспондент! Они еще удивятся, узнав, что я все зафиксировал. Не сегодня, но в течение ближайших дней. И в тот же миг ощущаю, что мне никак нельзя гневить судьбу: и устроить все так, чтобы целым выбраться из возможной заварухи…
Внутренне давлюсь от смеха: в конце концов, еще пацаном я вел себя как заправский военкор. Я всегда был в центре любых потасовок и драк. В Хемнице, будучи слушателем учебки, я тут же садился на велосипед, заслышав вдали завывание карет скорой помощи, и несся сломя голову по горной дороге вниз, к фабрикам. Мне хотелось видеть своими глазами, как коммунисты колотили легавых. Пару раз я видел, как несколько человек были убиты выстрелами в упор, когда полиция разгоняла демонстрации. Я был всегда в центре событий. Велосипед я предусмотрительно пристегивал цепью к чугунной стойке фонаря у аптеки на углу. Не хотелось, чтобы его умыкнули в суматохе беспорядков.
Задолго до рассвета издалека доносится адский шум и дребезжание ползущей по Rue de Siam дневной электрички. Спустя короткое время доносится хлопанье оконных ставней в расположенном напротив Hotel de la Paix . Бесконечно гудит стартер какой-то машины – и затем, как-то вдруг, мотор заводится. «В аккумуляторе, – говорю себе в полусне, – не хватает электролита.» Затем слышу, как двигатель перескакивает сразу через три передачи, и успокаиваюсь лишь тогда, когда шум мотора стихает.
Вскоре на мостовой горной дороги начинается шарканье, топот множества ног и громыхание колес тачек и тележек. И все это под моим окном. Отчетливо доносится слитный шаг подбитых гвоздями солдатских сапог. Наверняка маршируют от флотской казармы, в которой располагается городская комендатура – это я знаю еще по прежним временам. Скорее всего – комендантский взвод.
Доносится женский голос: «Il fait mauvais temps!» Для меня это важно: Значит, сегодня не смогу выйти с мольбертом.
Чтобы разглядеть, что же происходит на улице, распахиваю ставни. Под окном три женщины в черном бросаются в рассыпную. Я и сам испугался железного визга открывающихся ставень. Pardon, Mesdames – я совсем этого не учел. По небу бегут низкие тучи, начинает накрапывать дождик, как всегда тихий и мягкий. Не ливень, даже не обложной дождь, а моросящая сетка обычного для Бретани дождя.
Старик весь в делах и я, несмотря на моросящий дождик, иду после завтрака в город: некоторое время двигаюсь по блестящей мокрой от дождя ухабистой мостовой, а затем сажусь на трамвай. Попытаюсь попасть на старый фрегат, что служил французскому флоту учебной базой, а теперь стоит в гавани Арсенала. И в следующий миг замечаю, что это не тот трамвай: Он привозит меня к «Magasins des Docks» …
Лишь только выпрыгиваю на остановку, как навстречу медленно тянется, напоминая черную гусеницу, похоронная процессия. Такое впечатление, что люди в этом городе мрут как мухи. Каждый раз, приехав в Брест, встречаю такую невыразимо печальную процессию. Но сегодняшнее шествие особенно жалкое: с катафалком, который тянут две заморенные клячи. Никаких лент и венков. Лишь между ушей у кляч торчат головки вплетенных в гривы роз. За катафалком, печально повесив головы, еле тянут ноги плакальщицы, а замыкает процессию несколько поддатых собутыльников.
И в этот миг завыли сирены. По процессии словно дрожь прошла. Все резко прибавили шаг. Но навряд ли продолжат свой путь к кладбищу. Меня так и подмывает пойти за ними следом, чтобы увидеть, что они будут делать дальше. Они же стоят, украдкой бросая взгляды на хмурое небо. Что тут скажешь! Как назло у меня нет и фотокамеры. Давно нет и достать нигде нельзя. А если просто так следовать за процессией? Нет, не стоит.
Последнее подобное печальное зрелище я наблюдал сверху – из окна борделя. Вид был фантастический: словно подготовленный хорошим режиссером: прямо кинематографическая картина страданий города: и никакого фотоаппарата! На улице мертвые крысы, дохлые собаки, траурные шествия, в предрассветных сумерках, как в гангстерском фильме, двое расстрелянных гражданских: а у меня лишь глаза, блокнот и карандаш – а чаще вообще ничего.
Самолеты удаляются. Вой сирен только кошек напугал.
Рядом с заводом Citro;n воздвигнута целая баррикада: десятки разбитых машин, некоторые наполовину торчат из гор щебня. Многие являют собой кучу ржавых, сожженных кусков металла.
Небольшая пивнушка неподалеку, словно проказой поражена. Несущая стена испещрена оспинами – щербинками от осколков. Здание напоминающее куб, стоит в гордом одиночестве. вид такой, будто у него кто-то украл крышу.