Но вдруг останавливаю себя: все это воротит меня с души! Именно то, что мы не можем поговорить непринужденно. У Старика какая-то собачья привычка держать меня на расстоянии. Зараза: Старик – большой начальник! ОН должен говорить, а не я!
Раньше различие в званиях и должностях не было для нас преградой. Сегодня для меня тоже ничего не значит то, что Старик является корветтенкапитэном , однако его сегодняшнее служебное положение, его должность командира флотилии, создает, при трезвом рассмотрении, явную дистанцию между нами.
Несмотря на открытие кегельбана, клуб заполняется. Поскольку Старик все так же молчит, прислушиваюсь к шуму за соседним столиком. Вебер подсчитывает, что и сколько потопили другие, в то время как он болтался, словно собачий хвост и не встретил даже парома. Затем речь заходит о том, что, несмотря на плохие времена, приходящие подлодки надо встречать, как и прежде: «Вспомните, как раньше все это было обставлено!» – «Точно! С девушками и цветами» – «Где, черт возьми, взять этих девушек? Может украсть?» – «Конечно, хорошо бы сначала получить рапорт о прибытии. Тогда можно было бы установить какой-либо порядок встреч» – «Я тоже так думаю. Но обижаться не стоит, если не все пройдет как по маслу…» – «Я бы в таком случае – если бы все зависело от меня – сказал: Дитя мое – раз и в тишине» – « Да, раз-два – и в дамках! Ха-ха-ха!» – «Куча цветов и при этом соответствующий рапорт. Надо смотреть в оба, чтобы не поскользнуться…» – «На цветах, что-ли?»
Зампотылу хватает воздух как выброшенная на берег рыба, а затем выпаливает: «Если последует команда ««Равнение направо!»», а там, справа, будет стоять смазливая медсестричка, и все выпучатся на нее.… А с другой стороны будет другая девушка…» – «Дорогой ЗПТ , во-первых, команда звучит так: ««Равнение направо – равнение налево!»» Если вот так приказать, то мои парни знают, что делать. Вам следовало бы лучше знать такие команды еще с младых ногтей!» – «Так точно! Сначала рапорт – а потом девушки!» – не унимается Вебер.
И что только меня подвигло слушать весь этот треп? Конечно, вся компания хорошо выпила, но поднятый ею шум и гам вызывает у меня лишь сострадание. А вот и продолжение: «Да бросьте вы! Все то слишком красиво и разумно. Не нужно ни от чего отказываться. Вернулся живым на Родину – получил поцелуй и цветы. А для полного счастья еще и шампанское. И шампанское должно быть обязательно!» – « Ну, шампанское само собой! Цветы и шампанское».
Старик сидит неподвижно, будто и не слышит этот галдеж. Я же жадно ловлю каждое слово.
«А поцелуй ты забыл!» – «Значит: поцелуй, цветы, шампанское. Так?» – «Нет, так я не хочу. К чему это распитие алкоголя на пирсе?» – «Что ты несешь? Вечно придираешься!» – «На пирсе не должно быть алкоголя!» – «Шампанское – это алкоголь? Парень, шампанское – это не алкоголь!» – «Нет, раньше, раньше. Я вот как-то пришел с бутылкой шампанского и моргал и кивал…. Ну все в курсе этого. Потом поднялся на борт. Усы подкрутил, кожанку напялил, и обращаюсь к командиру: «Медвежонок, поскольку ты потопил один корабль, я и принес тебе одну бутылку шампанского». А тот мне и отвечает: «Тогда я лучше снова уйду в Брест».
Тут поднялся такой гвалт, что я различаю лишь отдельные обрывки фраз: «… получил Рыцарский крест. А потом завился бургомистр Пустобрехшкин со своей мадам» – «На награждение Дубовыми Листьями всегда прибывает обер-бургомистр. Такова традиция» – «А ты? Что ты хочешь? Что тебе принести? Шампанское? Коньяк?» – «Ничего. Вообще ничего. У меня на борту все есть».
Внезапно Вебер орет: «Вперед парни! Пора! Еще по кружке на посошок. Ну, вздрогнули. На посошок!»
Лежу на кровати и ловлю убегающий сон, а меня вновь охватывают сомнения по поводу Симоны: не задумала ли она уже давно, исподволь добраться до сведений, представлявших огромную ценность для противника? И был ли Я в ее раскладе лишь нижней ступенькой всей пирамиды? Достигла ли она, будучи в особой милости у Старика и попав во флотилию, этой своей цели? Стремилась ли она к этому с самого начала?
Виновником моего пробуждения стало небо: что за пронзительная синева! Какое-то окно вдали светит, словно прекрасный карбункул ; толстые баллоны заграждения извиваются в небесной синеве, напоминая гигантских червей: при такой погоде это совсем не лишняя предосторожность! В этот момент до меня долетает некое подобие шмелиного гудения. Но это всего лишь самолет-разведчик. Эти разведчики очень наглые, поскольку знают, что летают вне досягаемости наших зениток. А истребителей, которые могли бы их сбить, нигде не видно. Соображаю, что лучше: остаться здесь, во флотилии или поехать в бункер. В случае, если все это воздушное свинство начнется тогда, когда я буду в пути, придется сыграть в героя. А мне как-то не очень этого хочется. Но если быстренько собраться и наплевать на завтрак, то есть шанс добраться вовремя до бункера. Все лучше быть в порту или в бункере, чем торчать здесь – а потому – в путь!
Упаковав мольберт, забираюсь в омнибус. Сажусь сразу за водителем. За спиной – громкие сердитые голоса: «Хрен его знает, на кой черт все эти мешки!» – «Флотилия – это тебе не груда орденов и нашивок…»
Проходит минута, и человек с сердитым голосом снова выдает: «В моей прежней флотилии был у нас командиром флотилии один святоша-проповедник. Так он считал, что все подлодки, это всего лишь один большой детский сад, и при всем при том, получил все то свинство, что и я имею от наших моряков – честное слово!»
Снова пауза. И вновь тот же голос: «А ведь я раньше был приличным пареньком!»
Его сосед громко бормочет: «Все мы когда-то такими же были!»
Из-за галдежа, часть разговора от меня ускользает. Но вот опять сквозь шум доносится: «Да он никогда не видел приличного борделя! Ладно, это его дело. Лишь бы других людей не трогал. И вообще, зачем он в это других-то впутал?» – «Может, он был голубым?» – «Вполне возможно. При атаке под перископ он рыдал» – «И, тем не менее, стал командиром флотилии?» – «Только звался им! Как командир, он был полный профан!»
Молчание. «Черт его знает, как так получается, что командирами становятся, чуть ли не курсанты! Да еще с причудами. Но у нас все равно все идет своим ходом. Лучшая защита – гондон! Мне не было еще и 18 лет, когда это называлось «На получение гондонов – смирно!»
- и каждому по 3 штуки, и плевать на то, что ты с ними будешь делать. Перед каждым сходом на берег одна и та же сцена: «Получить гондоны!»»
Опять молчание. Едем по дороге ведущей на запад, и тут гвалт вспыхивает с новой силой: «Теперь и Старик может оттянуться» – «Что ты имеешь ввиду?» – «Ну, сам посуди: француженки-то нет!» – «Это хорошо» – «А где она?» – «Арестована!» – «Арестована?» – «А ты что не знал?» – «Не-а. А за что?» – «А черт его знает. Вроде как за шпионаж…»
Вот это да! Лучше бы я этого не слышал! Выходя из автобуса чувствую себя так, словно меня огрели по голове чем-то тяжелым. Каждый шаг дается с трудом. Присаживаюсь на обтесанные бревна и кладу мольберт на колени.
Неужели действительной причиной ареста Симоны был шпионаж? А что если весь этот проклятый разговор был всего лишь обычным трепом? А если Симона просто помогала обживать этот пустой, холодный морской госпиталь безо всяких планов и хитрых мыслей? Господи! Ну, в чем я подозреваю Симону? Словно в тумане, закрывшем мне глаза, вижу ее вновь в этом лимонно-желтом свитере, как она снимала его медленно-медленно, и также медленно эта лимонно-желтая ткань скользила вверх по соскам ее грудей. Словно Симона выступала на сцене стриптизбара. И при этом коричневые соски отвердевали, напоминая шоколадные трюфели на упругих загорелых холмах.
Когда Симона хотела свести меня с ума, то она выполняла это просто залихватски: прямо посреди кафе она присаживалась на пару секунд ко мне на колени и при этом приподнимала свой раскрашенный оранжевыми полосами фартук так быстро и ловко, как это может сделать, присаживаясь, миловидная девушка, чтобы не помять свою одежду. Успевая при этом показать мне, в совершенной близости от своей матери, что под ним у нее совершенно ничего нет.