Старик молчит, будто онемев. Подождав, продолжаю: «Ведь вот как обстоят дела: мне, на каждом моем снимке, служаки из цензуры что-нибудь да обведут красным карандашом. Нельзя даже, чтобы на снимке стоял одинокий портовый кран, а тут на весь мир объявили, что наши подлодки уходят в нейтральные воды Испании» – «Ну и доложил бы рапортом по команде об этом!» – сухо восклицает Старик. «Когда?! Когда Симона показала мне тот коробок, я не мог еще заподозрить ничего плохого. Просто красивая коробочка! Так я тогда думал. На ней был изображен старый паровоз. А сама коробочка была такая черно-красная. Помню, еще удивился тогда: паровоз? Почему не танцоры фламенко? А тут еще и деньги в Виго закончились» – «Так ты полагаешь, что Симона…» – удивляется Старик и смотрит на меня исподлобья.
- Может быть, но поручиться не могу!
Пора бы мне заткнуться. Старик, скорее всего, прав – я вижу связи там, где их быть не может. Однако, спичечный коробок с испанскими надписями и черный гробик, никак не идут у меня из головы. Так же и мои исчезнувшие из Kir Bibi мои фотографии – словно корова их языком слизала.
- Мне кажется, ты бредишь, – произносит Старик, а в голосе чувствуется твердая решительность, – Это просто работа проклятой СД. Я все это уже пережил. Даже оправдательный приговор военного суда будет означать вину человека в их глазах. СД так и ждет этих людей сразу за воротами тюрьмы. У них это называется «Подозрение в повторной опасности Рейху» или как-то так. А это уже еще одна статья!
Надо ли это понимать как утешение? только и могу спросить себя. Старик – как пить дать, сидит на крючке, а потому и хочет поскорее укрыться в своей скорлупе.
В КОНТРРАЗВЕДКЕ
Ровно в восемь утра покидаем расположение флотилии и едем в Ренн. Чувство такое, словно в голове непрестанно гудят-воют колокола. Проклятье! Хладнокровие! Хладнокровие! Внушаю себе всю дорогу.
Отдел безопасности, который мы ищем, располагается в какой-то вилле, в стиле 1900 года, на краю города. Невольно отмечаю: красивое расположение, еще та, старая мебель теплого полированного дерева. Вот жить бы здесь, вдали от выстрелов и так называемого внимательного окружения.
Меня проводят в какую-то сумрачную комнату, прямо к шефу Отдела. Тщательно выверенным движением руки приветствую сидящего за роскошным столом человека. Приветствие мое больше формально, чем просто молодцевато. Бросив быстрый взгляд на нашивки на рукавах мундира, определяю: капитан первого ранга.
Скорее напоминает пожилого учителя, с бородкой клинышком, как у адмирала Форстера.
Почему-то испытываю чувство полной безопасности. Что может со мной здесь случиться?
Однако, каперанг , кажется, не разделяет со мной это чувство. Неприятным, трескучим голосом он обращается ко мне: «Кому, собственно говоря, Вы подчиняетесь субординарно?» – «Трудно сказать…» – «Как это понимать?!» – тут же прерывает меня каперанг. «Я закреплен MPrA-West к подводным лодкам. В настоящее время к 9-ой флотилии» – «Что значит MPrA-West?» – «Военное агентство печати «Запад»».
Приняв смущенный вид, разыгрываю его так, что меня самого удивляет. В данном случае, я представляю собой необычный экземпляр: военное бытие вне предписанных норм. Но пусть понимание течет в уготованном судьбой виде. Ведь моя ситуация действительно нестандартная и может быть понята сразу. Немного жонглирую намеками и вплетаю имена, которые должны быть хорошо известны этому господину. Не боюсь даже приплести имя Геббельса и даю понять, что мне протежировал сам Дениц!
Моя речь заметно сбила спесь с каперанга. После долгих раздумий он бросает на меня взгляд исподлобья и говорит: «Уж Вы-то наверняка извлекли из всего этого максимум выгоды!»
Не понимая этих слов, интересуюсь: «Что вы имеете в виду, господин капитан первого ранга?»
Хотел бы я знать, что у него за пазухой против меня. Если они подобно этому каперангу прут на меня с таким напором, значит, что-то где-то у них на меня есть. Надо быть чертовски осторожным, чтобы не попасть в ловушку этого старого мешка. Все вообще выглядит как плохо поставленная пьеса: не может выглядеть так уютно штаб Абвера: кожаные кресла вместо обычных стульев, бархатные шторы на окнах, портьеры на дверях – тоже из красного бархата, свисающие с потолка лампы, похожие на люстры…
- Ваша квартира находится в … – как называется это место?
- Фельдафинг.
- Ваша квартира в Фельдафинге была осмотрена в ходе обыска. Весь материал – э-э – переправлен к нам. – Ах, вот в чем дело! – Было найдено руководство по плаванию под парусами по Атлантическому океану.
Слушаю, не меняя выражение лица. Этим меня не испугаешь! Если конечно нет чего пострашнее. Все серьезные материалы надежно спрятаны в двух чемоданах, которые Хельга спрятала.
- Что вы можете сказать по этому поводу? – интересуется каперанг.
- Мало чего, господин капитан. Насколько мне известно, такой справочник можно приобрести в любом книжном магазине.
- Вы, значит, так вот считаете?
- Так точно, господин капитан первого ранга!
Мой визави надолго уходит в размышления: напряжение мыслей явно отражается на его лице.
Я же отмечаю: судя по всему, это только прелюдия. У этого парня бо-о-ольшущий камень за пазухой! Каперанг меня изучает: это видно по его внимательному, скользящему по мне взгляду. А затем строго и с инквизиторскими нотками в голосе, мягко говорит:
- Скажите-ка, Вы, как офицер Германского Вермахта, не имели ли намерений вступить в тесный контакт с одной французской семьей?
Тесный контакт? Вступать? – эхом звучит у меня в голове. Однако не отвожу взгляда от лица Великого Инквизитора:
- Большие намерения, даже, господин капитан! – отвечаю так поспешно, словно давно согласен с такими словами.
Тут этот мужик так на меня вытаращился, будто я у него бумажник стырил. Какого же ответа он ожидал? Не так-то легко, как ему казалось, можно меня подловить. Ладно, кажется, пьеса продолжается.
- Итак? – спрашивает капитан нетерпеливо.
Поскольку вместо того, чтобы сразу отвечать на этот вопрос, я пялюсь ему в глаза, он в нетерпении напирает:
- Так какие же выводы Вы из этого сделали, господин лейтенант? – Слово «лейтенант» звучит цинично и угрожающе.
- Конечно же, я держал ушки на макушке и постоянно был настороже, господин капитан!
- Тем не менее, Вам ничего не удалось заметить, не так ли?
- Никак нет, господин капитан! Никаких подозрительных наблюдений!
Наступила пауза. Помолчав минуту, каперанг резко бросает:
- Продолжайте!
Веду себя так, будто не понимаю чего от меня хотят, но, совладев с собой, перехожу в атаку:
- Время от времени, офицеры флагмана захаживали поесть, отдохнуть к семье Загот. Иногда были там и другие военные. Едва ли можно было найти в Ла Боле и окрестностях хоть одного высшего офицера, который ни разу не побывал бы в гостях у семьи Загот. Потому я чувствовал себя – как бы получше сказать? – под надежной крышей, господин капитан!
Ну, это я круто загнул: «офицеры флагмана» вместо «адмирала» – недурственно; «под крышей» – тоже:
- Потому я считал себя, при стольких старших офицерах с флагмана в этом доме, как бы лейтенантом не первой молодости, господин капитан!
- Не первой молодости? – как-то странно невыразительно переспрашивает капитан.
- Ну, так говорят, господин капитан! В то время я думал, что ввиду моего положения, мои опасения могут разрушиться.
- Разрушиться опасения?
Что за черт! Все время повторяет за мной мои последние слова!
- Я имел в виду пренебрежение, господин капитан! – здесь мой внутренний голос играет со мной злую шутку и говорит мне «прикидывается», – Мои опасения пренебречь гостеприимством, – говорю на этот раз громко и отчетливо, как бы желая поставить мой внутренний голос на место.
- И никаких признаков…?
- Вы имеете в виду шпионаж, господин капитан?
- Ну, коль Вы сами произнесли это слово, то да, я имею в виду именно это.
- Никак нет, господин капитан! Если позволите, разрешите добавить: Я бы сразу определил такие размышления, где могли бы проявиться вероятные, относительно этого дела дополнительные обстоятельства…