Проходящая мимо гигантская колонна тяжелых, пыльно-песочного цвета грузовиков Организации Тодта привлекает мой взгляд. Черт его знает, что еще они надумали бетонировать.
Наверное, перекрытия Бункера, которые требуется еще усилить. А может еще что, кто знает?
Когда завесы пыли опадают, оцениваю свет. Свет хорош. Солнце стоит пока еще не очень высоко.
Так, за работу! Мне НУЖНО нарисовать этот могучий корабль в узости этого дока. Он выглядит как древний, гигантский кит, заскочивший по ошибке в это ущелье.
Что мне сейчас надо, так это repoussoir , чтобы придать глубину рисунку. Присаживаюсь на пирсе с названием Jet;e de l’Ouest : потрепанные рыбацкие лодки в Quai de la Douane я возьму на передний план, а ангары и старые дома – на задний. С их выцветшими, плотно закрытыми ставнями и осыпающимися фасадами, они выглядят как гномики – безумное противоречие с этим гигантским, чистым кораблем.
На пирсе не видно ни одного человека. Здесь повсюду штабеля досок и бочки, но они дают мало тени. Приходится расстилать все свои пожитки на ярком солнце.
Еще раз пристально осматриваю небо и начинаю работать. Как всегда, первые пять минут решаю: быть удаче или провалу. Мне надо сразу найти обрамление картины и одновременно основные контрасты. Подсознательно считаю минуты и оттягиваю сигнал воздушной тревоги: мне надо всего полчаса тишины и я закончу.
Когда уже полностью поглощен работой, меня прерывают: кто-то загораживает свет. Это какой-то матрос, стоящий прямо передо мной. Вытянувшись по стойке, он орет:
- Господин лейтенант! Вы должны прибыть к командиру!
- К какому командиру? – спрашиваю ошеломленно.
- К господину капитану Фройденрайху! На наш минный прорыватель – вон туда!
Матрос показывает на большой, словно кусочками детской игры «пазл» раскрашенный в зеленые, коричневые и белые цвета маскировки, уродливый корабль, стоящий справа от меня в соседнем доке.
- Передайте, пожалуйста, вашему командиру, что я желал бы сначала закончить мою работу…. Кстати, у вас на борту есть приличный кофе?
Боже мой! Вот незадача! Если я выйду из такого состояния вдохновения, с которым начал картину, то могу с ней попрощаться. Напряженно пытаюсь умерить свой гнев и приказываю себе: Ни на волосок не отступать! Собраться и закончить! Собрать большие формы воедино! Собрать в кучу все эти потрепанные ангары вот сюда, прекратить вырисовывать эти вот ряды окон. Широкий взмах здесь и здесь – вот так, теперь все разделить, а решетку из мачт – на передний план.
Кажется, матрос отступил от меня.
Светлая синева кобальта задрипанных рыбацких лодок – если бы мне только удалось это передать! К этому примешать мягкие тени и легкий кобальт. Вот так и еще вот тут тушью – раз и два. И еще взмах вертикально кистью! Как здорово берет бумага тушь с кисти!
В глубине подсознания слышу, поскольку вновь нахожусь в лучшем, чем прежде настроении, равномерный стук по булыжной мостовой пирса. Уголком глаза вижу унтер-офицера с двумя матросами остановившимися на солнцепеке и пялящимися на меня. Не верю своим глазам: полное обмундирование, каски на головах, штыки. Не хочу верить, что все это ради меня.
- Приказ командира! Господина лейтенанта доставить на борт! – слышу рев боцмана.
Меня охватывает гнев: швыряю кисть на мостовую, туда же летит мольберт, и резко ругаюсь:
- Проклятье, что значит весь этот цирк?
Унтер явно ошарашен:
- Приказ командира! – только и может он произнести тихо.
Под эскортом патруля волокусь обратно по Jet;e de l’Ouest и затем следую за ними по косолежащему трапу. Несколько человек стоят в малярных робах. Какой-то унтер с оснасткой стоит навытяжку: «Сюда, господин лейтенант!»
Ногу выше, голову вверх, полутемный спуск, узкий коридор: вперед или назад? В конце переборка. В голубой куртке с четырьмя полосами: три широких и одна узкая, за письменным столом, сидит шкафоподобный директор банка, с мясистым, раскрасневшимся лицом. Едва поднимаю руку в приветствии, как он поднимается с места и ревет:
- Как вас зовут? Из какой вы части?
Вместо того, чтобы ответить, с подобострастием, как можно более по-граждански, говорю:
- Разрешите спросить, господин капитан, благодаря каким своим заслугам я обязан этому почетному эскорту?
У директора банка в морской форме, мгновенно вздулись вены на висках от гнева и он рявкает:
- Как вы посмели не выполнить мой приказ?!
Я потерял дар речи: не могу понять, что взбесило этого мужика? А тот все орет:
- Вы посмели, без моего на то разрешения, рисовать мой корабль!
Вот этот несуразный пароходик? Я прямо огорошен. Хочу ответить, но не могу, потому что в этот миг из красного от гнева лица снова несется:
- Как вы посмели без моего на то разрешения, без всякого доклада мне, рисовать мой корабль?! – и опять гневный рык сотрясает каюту: – Без моего командирского разрешения?!
Это словно сцена из театра абсурда. Безумие какое-то: я едва ли принял во внимание этот гротескно раскрашенный пароходик в доке! Хотел было объяснить этому чокнутому, что меня более интересуют старые грузовые ангары и французские рыбацкие лодки, да еще брандер, но никак не его закамуфлированный пароходик, но молчу.
На темных досках задней стены вижу герб, висящий на трех желтых медных цепочках, под ним четыре громоздких кресла. Широко открытыми глазами впитываю в себя совершенно невоенное убранство каюты, синие жилы на носу чокнутого капитана, его толстенную фигуру, поперечные складки на впритык сидящей на нем форме.
- Что вы себе позволяете?! – ревет мой противник вновь, – Я могу предъявить вам обвинение в нарушении приказа! Кому вы подчиняетесь в дисциплинарном порядке?!
- ВМоВК «Запад», в Париже! – лепечу в ответ.
- Это еще что за что?!
- По ВМоВК «Запад», я ответственен за подлодки – моя рота ВМоВК в Ла Боле у Сен-Назера, господин капитан!
- Я сам знаю, где находится Ла Боль! – рявкает капитан, – Я хочу, в конце концов, узнать, кто является вашим непосредственным начальником!
- Вероятно, господин корветтен-капитан Фукс из ВМВК , отдел ВМВК Печати ВС , – предполагаю я, – А в данный момент я непосредственно прикомандирован к 9-ой флотилии подлодок кригсмарине. Командир – господин корветтен-капитан Генрих Леманн-Вилленброк. Если господин капитан….
- Вы! Вы! ....
На подбородке ощущаю капли слюны вылетающие из его рта. Ну, это уж слишком!
- Если господин капитан постарается не плеваться, я очень оценю это!
Реакция последовала мгновенная: лицо его стало свекольного цвета, легкие заработали словно насосы, а затем разнесся звериный рык:
- Так… так…. Невероятно! С такой неслыханной дерзостью говорить со мной! Да я Вас сейчас…
Вместо того, чтобы что-то отвечать, я освобождаюсь от мольберта, кладу его на письменный стол, прямо поверх каких-то бумаг и лезу в бумажник.
Опершись на свободный участок стола крепко сжатыми кулаками, и откинув тело чуть не на полметра, капитан смотрит на меня широко открытыми глазами. Едва подав ему аусвайс , как можно более равнодушно интересуюсь:
- Господин капитан считает меня шпионом?
Капитан старается выхватить удостоверение у меня из рук, но я крепко держу его за верхний край: – Извините, я не могу выпустить удостоверение из рук! – заявляю отважно.
Изверг кажется в первый раз смущенным, а я пру напролом:
- Вот здесь Вы видите мою работу. Больше о ней нечего сказать. Вы мне ее испортили! Кстати, Ваш корабль, убедитесь-ка сами, я вообще не брал во внимание!
Что-то произошло с моей обычной сдержанностью: Я буквально киплю от долгое время сдерживаемого внутри гнева и непреодолимого желания сцепиться с этим скотом. Но тот, все еще трясясь от ярости, выхватывает из моей папки несколько листков, где серым цветом, на коленкоре отпечатан фотопропуск с изображением печати Верховного Командования Вооруженных Сил. На его красном, рифленом подбородке выступили крупные, блестящие в боковом свете капли пота.
Наконец этот изувер, более-менее нормальным голосом негромко говорит: