Для американцев и англичан мы такие же солдаты, как и они. Но для французов? Удастся ли нам выжить, если попадем в руки французов, это еще тот вопрос.
Перед глазами встают сцены баррикады. Если здесь хоть искра попадет в бочку с порохом, когда выползут из щелей эти фурии, то помоги нам Господь!
Боюсь ли я умереть? Быть мертвым, больше не существовать, совершенно исчезнуть – этого я боюсь – во мне живет страх перед падением в черную бездну. Когда на память приходит слово «мертвый», то вижу одну засасывающую всех такую черную бездну. Также боюсь быть раненым. Но это как-то терпимее. А вот страх быть убитым с жестокостью – самый худший из всех страхов.
Чувствую легкое облегчение, когда мой страх переходит в гнев: Эти проклятые ублюдки в Берлине! Когда я ощущаю эту острую ярость в животе, то чувствую, что мне начинает сносить башню. Нервы ни к черту стали! – В этом теперь все дело…
Аэростаты заграждения исчезли. Наверное, были сбиты. А может, в них совсем уже нет нужды? Самолеты противника действуют здесь не с моря, а с севера и востока.
Старик распахивает дверь. Он взволнован и покрыт грязью. Лицо раскраснелось.
- Это надо было видеть! – выпаливает он, – Рамке ударил по лицу одного ефрейтора, убежавшего с позиции при воздушном налете. И то-то вероятно был удивлен затем господин генерал, когда этот парень захотел влепить ему затрещину в ответ! Не так просто узнать генерала в полевой форме – без лампасов на штанах.
Давненько не слышал Старика говорящим с такой скоростью. Пережитое должно быть совершенно ему по вкусу, иначе он не распустил бы так язык.
- Ну и как сейчас он себя чувствует? – интересуюсь, – Я говорю о генерале.
Старик бросает на меня испытующий взгляд. Но затем с готовностью отвечает:
- Очень умно, сдержанно, немного с циничной иронией – настоящий рубака, я бы так сказал.
Старик цедит слова опять с осторожностью, как и обычно. Мелькает мысль: «drole de guerre» . Генерал лично врезает ефрейтору по роже. Воспитание смелости! История в полом созвучии с Фридрихом Великим : «Собаки, вы что, хотите жить вечно?»
- Люди Рамке зарылись так хорошо, что куда ни глянь их нигде не видно, – говорит Старик, – и вдруг он им внезапно сваливается как снег на голову. Нашим бы так научиться...
Говоря все это, Старик очищает свою одежду ударами ладоней по груди и животу:
- Пришлось долго лежать – как когда-то в мае.
- Это видно! – подтруниваю над ним.
~
Позор города Бреста всегда был катастрофичен. Недоброй славы ему добавили тюрьмы, депортации, расстрелы на рассвете. Бресту словно предначертана судьба Крепости-борца: Здесь будет заключительный акт нашей драмы. Все стены старой Крепости излучают отчаяние.
Словно насмехаясь над моими печальными мыслями, облака освобождают солнце. Солнце не вписывается в картину города. Оно привносит с собой мучительный диссонанс – как похоронная процессия в блистающий летний день.
Удивительный феномен: французов все меньше, а оккупантов, топающих по Rue de Siam, стало гораздо больше. Мне кажется, что они все прибывают сюда из нор, как крысы, число которых увеличивается с каждым взмахом шляпы какого-то фокусника.
Так много времени как теперь для осознания происходящего мне редко выпадало. Иногда мне кажется, будто я прожил за последние несколько месяцев целое десятилетие. Уже одно только время в Берлине можно считать за десяток лет, а то, что я видел в Нормандии – далеко и нереально, словно сон. Теперь, по прошествии какого-то времени, чувствую себя
переполненным тем, что случилось со мной за последние месяцы, скорее даже перегруженным событиями: Как бы не спрыгнуть с ума. Повезло еще хотя бы в том, что Старик не требует от меня каких-либо описаний боев в Нормандии. Это был бы полный улет. При этом мне всего лишь надо закрыть только глаза, и тут же передо мной снова появляются танки, грохотавшие ночью у Caen. Я могу отчетливо слышать их и артобстрел, и разрывы гранат. Но затем мне снова чудится, что я испытал всю эту какофонию боя когда-то в кино и я вновь вижу эти кадры, которые сохранил в уме, словно на экране. Иногда мне также кажется, как будто все пережитое мною уплотнилось, так и не став реальностью: картины остались странно двумерными. Они отравляют мне сознание.
Когда углубляюсь в воспоминания еще дальше, то начинаю плыть. Почем мне знать,
воспринимает ли мой мозг все, что видят мои глаза, правильно, нет ли там перебоев и пробелов, и не накладываются ли в голове на воспоминания иные картины, чем те, которые видел в действительности?
Внутренний распорядок службы течет как всегда. Приходят редкие новости.
Дантист бредет, опустив голову, руки на спине сомкнуты в замок, по двору флотилии. «Странник на ветру!» Эрнста Барлаха , приходит на ум.
Увидев меня, он останавливается. Дышит с трудом, под глазами красноватые мешки. Он трет их так, будто они зудят у него.
- Не работаешь? – спрашивает дантист.
Я уже знаю наверняка, как будет разворачиваться дальше наш диалог: Он начинается вежливо, а затем станет излишне-едким. Таков уж этот человек.
Неловко извинившись, ссылаюсь на безотлагательные служебные дела и быстро ухожу.
В полной уверенности, что американские артиллеристы не нарушат мой покой, пробираюсь по территории с руинами военно-морского училища, прежнего местонахождения Первой флотилии: В столовой без крыши со стен свисают разбитые в щепу письменные доски – между разорванными большими картинами с изображениями подводных лодок, и немецкими ландшафтами, выглядящими так, как те, что висели на стенах Большой Немецкой художественной выставки . Однако при более пристальном взгляде обнаруживается сильное преувеличение. Некоторые из-за пыли, осевшей на них, напоминают рисунки пастелью.
Большинство зданий лежат разбомбленные в пыль. Повсюду валяются разорванные ос-колками бомб шкафы, ящики картотек, матрасы – беспорядочная свалка развалин.
Удивляюсь тому, что здесь не было пожара. Только мусор, ни следа пепла. Томми бросали, очевидно, только фугасные бомбы. Оказывается, эти здания были построены не так прочно, как выглядели. Серый камень был только облицовкой для кирпичных стен.
ПОДЛОДКА U-730
У Старика злое выражение лица. Помилуй Господи того, кто попадется ему сейчас под горячую руку!
Он в тупике: С одной стороны, хочет превратить флотилию в крепость в Крепости – с другой стороны, этим, возможно увеличит для всех нас риск попасть под раздачу, потому что янки, если они почувствуют сопротивление, тут же заставят говорить свои тяжелые орудия...
Несмотря на это, вскоре из Бункера доставляют и устанавливают в уже подготовленные позиции еще больше скорострельных автоматических пушек на «сельскохозяйственной сторо-не». И поскольку при этом выполняется энергичная и трудоемкая работа, Старик снова быстро оживает. Когда он чувствует, что я за ним наблюдаю, то поясняет:
- Обеспечение безопасности от французов – никуда не денешься. Не дадим шанса этим госпо-дам застать нас здесь врасплох.
На обратном пути в главный корпус шагаю рядом со Стариком.
- Хорошо еще, что все лодки у нас ушли, – ворчит он себе под нос.
Хорошо? Размышляю – что здесь «хорошего»? Если бы наши лодки были в Бункере, то у нас хотя бы был шанс выкарабкаться из этого мешка.
- Ну да: tabula rasa… , – только и отвечаю.
- Можно и так сказать. Но это совершенно не верно. Ведь, в конце концов, у нас все еще есть наша старая подлодка-ловушка.
- ... которая является всем чем угодно, кроме того, что готово к выходу в море, – дополняю язвительно.
Зайдя в кабинет, Старик поступает так, будто ему предстоит сразу погрузиться с головой в безотложную работу. В действительности же только перекладывает стопки бумаг с одного края стола на другой. Но спустя некоторое время, прекращает это дело и пристально смотрит на меня:
- Получен приказ, тайно вывезти с верфи Бреста ценные механизмы и устройства... Фокус в том, что у нас больше нет подлодок! – Старик внезапно ухмыляется с видом человека, уверен-ного в своей правоте.
- Но им, в Коралле, уже должно быть известно, что у нас больше нет подлодок.
- В Коралле? У них там, наверное, совсем крышу снесло! – задумывается Старик, и затем про-должает без перехода: