- Впрочем, теперь нам положена фронтовая надбавка.
- С чего бы это?
- Потому что янки сидят у нас уже на шее…
- Здорово!
Старик замолкает. Но спустя некоторое время начинает снова:
- Управление еще работает. Разве не удивительно, как хорошо они нами управляют?
Вместо того чтобы отвечать, говорю:
- И откуда должны прибыть деньги?
- Мне это тоже интересно...
- У нас уже довольно давно имеется комендант Крепости, – цепляюсь, выждав немного, – но почему только сейчас встал разговор о надбавке?
- Потому что только теперь объявлено осадное положение, – спокойно объясняет Старик. И так как я, очевидно, выгляжу совсем уж тупым, он добавляет:
- У них там имеются острые разногласия во мнениях – во всяком случае, в том, что касается на-шего жалованья.
- Понятно!
Едва Старик хочет еще что-то сказать, в дверях появляется адъютант, вытягивается в струнку и докладывает:
- С сигнального поста сообщают – лодка U-730 прибывает, господин капитан!
Старик вскакивает и будто громом пораженный застывает с открытым ртом, свесив руки. Затем рывком выходит из своей неподвижности и кричит адъютанту:
- Быстро! Вызовите шофера! Едем к Бункеру! Портупею с пистолетом!
Уже в машине Старик говорит:
- Молодец Морхофф! Не попался!
Старик настолько сосредоточен, наблюдая за дорогой и помогая водителю безопасно про-езжать между развалин, что не осмеливаюсь спросить его, что такое эта U-730 и что должно значить «не попался». Я не знаком с командиром Морхоффом.
То и дело Старик бросает мне несколько фраз, словно детали пазла:
- Морхофф прибывает из Шербура – нет: Он должен был уйти туда! – Да, такие дела... Твою мать!
Водитель чуть не задевает задней осью огромный кусок стены, и почти сразу же опасно виз-жит правое переднее колесо. Но он снова выворачивает машину, и Старик довольно ворчит:
- Да – так-то лучше!
- Почему Шербур? – задаю вопрос и думаю: разве Шербур не пал еще в конце июня?
Вместо того чтобы ответить, Старик громко говорит:
- Он должен был доставить туда боеприпасы. Но затем, слава Богу, все стало уже слишком поздно... Это была безумная история.
Он как раз хочет начать рассказывать безумную историю, как дорога опять отнимает все его внимание.
- Если так и дальше пойдет, – ругается он, – мы не скоро доберемся до Бункера ...
Конечная часть Rue de Siam свободна. Доезжаем до поворотного моста. Здесь Старик снова выдает:
- На лодке был груз снарядов для Шербура. Там еще должно было быть сопротивление, но бое-припасы у них заканчивались.
- И почему сейчас такой переполох?
- Так мы же давно списали эту подлодку! Шербур давно пал, а они больше не выходили на связь.
Старику приходится все это говорить, обернувшись ко мне через левое плечо. Он произносит каждое слово ясно и отчетливо, и, все же, во мне остается некоторое безразличие к его переживаниям.
- Прибавь-ка газу! – прикрикивает он на водителя, и как только тот выжимает педаль газа, меня высоко подбрасывает и мотает из стороны в сторону, и я бьюсь так сильно головой о верх автомобиля, что чуть не раскалываю череп.
- Удачно! – констатирую очередной удар.
В Бункере встречаем инженера флотилии.
- Пожалуй, больше не имеет смысла ремонтировать лодку фон Брауля, – обращается Старик, подойдя к нему, когда мы входим в мастерские.
Я опять не понимаю: Разве Старик сам не настаивал на ремонте клепки старой лодки-ловушки? Флотинж, кажется, тоже не понимает Старика.
- Теперь у нас есть U-730, – поясняет ему Старик. И это звучит как «Душа моя, чего тебе еще надо?»
- Ах, вот как! – выдыхает инженер.
При нашем темпе движения перспектива вида сдвигается быстрее, чем обычно. Слева стоит пустой бокс и затем еще один.
- Они стоят в следующем, – объясняет инженер.
Едва лишь различаю в полумраке лодку – лодка серии VII-C со шноркелем, – как уже слышу команды экипажу: командир, как раз приказывает экипажу построиться на верхней па-лубе.
Старик преодолевает трап в несколько больших шагов. Я останавливаюсь и наблюдаю с пристани весь приветственный ритуал.
У меня мороз по коже пробегает от услышанного. Хочется кусать локти от отчаяния!
Такая вот отдельная подлодка является ничем иным как нулем без палочки в этом огромном, циклопическом здании. Если отсюда уйдет этот рабочий шум, стихнет грохот и гул
инструментов и механизмов, то весь огромный Бункер станет одной братской могилой.
По сравнению со Стариком новый командир выглядит ростом от горшка два вершка.
Автоматически отмечаю: совершенно испорченную синюю форменную куртку, слишком большие серые кожаные брюки – сплошная гармошка из складок. Также выглядят, хотя видны только их носки, и сапоги на пробковой подошве, которые велики ему на несколько номеров. Под курткой такая же грязная клетчатая рубашка, а на правой стороне груди замызганный плетеный линек свистка. Шитье на фуражке, залихватски сидящей на голове, как и сама фуражка, прежде белая, покрыто зеленым налетом, по цвету приближающемуся к грязно-серому.
Меня так привлек вид этого командира, что приходится принуждать себя, чтобы рассмотреть также и фронт стоящих по стойке смирно подводников. Там не на что особо смотреть: Они стоят такие же бледные и истощенные, как и каждый измотанный и выдохшийся за время боевого похода экипаж – как «скелеты, обернутые в тряпки».
Слышу приказ Старика, что командир должен как можно быстрее привести в порядок де-ла на лодке, после чего проследовать во флотилию с рапортом.
- Ты выглядишь забавно, – говорит Старик, едва мы снова оказываемся в машине.
- Мне остается только удивляться. Такого кекса в качестве командира я еще не видел – и такого полностью вымотанного.
- Он уже в порядке, – отвечает Старик, снова усаживаясь рядом с водителем. – Ему пришлось постоянно быть на ногах... Лодка прошла через испытания.
И после длинной паузы добавляет:
- Шноркели уже являются непозволительной роскошью – в Канале .
Горю желанием, чтобы Старик, наконец, подробно рассказал мне, что за таинственное предприятие совершила U-730. Но, согласно правилам игры, я не могу сейчас выказывать ка-кое-либо любопытство.
- Мы не можем рассматриваться настоящими перевозчиками, – начинает Старик спустя
некоторое время. Это снова о Морхоффе. Но почему Старик говорит это с налетом тайнственности?
- Хороший парень этот Морхофф и ему чертовски повезло... На твоем месте я бы
заинтересовался этой историей, – Старик поворачивается ко мне.
- С радостью, если бы мог! – лихо отвечаю.
- Подожди немного, – произносит Старик. – И ты все узнаешь от А до Я!
Едва мы усаживаемся в углу в клубе, появляется Морхофф. В глубоком кожаном кресле, которое Старик ему подвигает, он становится еще меньше. Мне становится страшно от пустого взгляда его больших немигающих глаз. Этот человек полная противоположность Старика: ни-какого самообладания, никакой уверенности в себе, и как результат никакого авторитета. Вы-глядит так, словно он только что сдавал экзамен на аттестат зрелости – скорее, что провалился на этом экзамене и не смог вынести такого позора.
- Когда мы пришли в La Rochelle, – начинает рассказывать Морхофф, – у нас еще не было ника-кого представления, как дела обстоят в Шербуре. От КПФ мы получили только сжатый инст-руктаж и краткое отображение положения в области операции в Канале – ничего нового... Вот. И когда затем поступил приказ принять боеприпасы, мы подумали: Они определенно для нашей пушки и 37- миллиметрового орудия... Но когда увидели их количество, нас, конечно, это добило... Боеприпасы всех калибров! И чтобы выровнять вес, это так называлось, нам разрешалось оставить по одной торпеде в носовом и кормовом торпедном аппаратах! Воды и продовольствия – на 14 дней. И затем, конечно, вручили запечатанный конверт: «Вскрыть в море».
Это мне знакомо: письмо с районом боевых действий. У офицера прерывается дыхание. Он делает глоток только что налитого пива... Затем
сидит с таким видом, будто потерял нить рассказа. Нервно мигает, вспоминая, и продолжает:
- Боеприпасов загрузили, словно хомяки запасы наделали – да так, что негде ногу было поста-вить: в торпедные аппараты, в каждый свободный уголок. Материал был таким громоздким – почти все в ящиках, а на пристани еще стояли штабеля. Мы словно гомики прижимались к каждому ящику, и могли передвигаться по лодке, лишь согнувшись пополам. Даже в матросские шкафчики разместили боеприпасы. Мы сидели и спали на них. Врагу не пожелаешь. Это было светопреставление!