выражение лица зампотылу, смотрящего на кипы бумаг, нагроможденных и на письменном столе и на полу, ровным голосом добавляет:
- Это балласт, от которого мы избавляемся, чтобы стало легче достичь прогресса в делах, дружище, а не то, о чем Вы, вероятно, думаете!
Зампотылу настолько ошеломлен, что у него отвисает челюсть.
- Вам стоит тоже пожертвовать Вашим бумажным хламом! – продолжает Старик: – Нам не хоте-лось бы загружать наших уважаемых противников чтением всей этой чепухи. Им на это жизни не хватит!
Зампотылу только мямлит:
- Слушаюсь, господин капитан! – разворачивается и исчезает, едва заметно покачивая головой.
- Он что, не в курсе происходящего? – размышляет Старик вслух.
- Наш, омытый всеми океанами, зампотылу? – спрашиваю недоуменно. – Он определенно хочет хорошо выглядеть в глазах янки, оберегая всеми силами свои запасы.
- Может, просто не хочет прыгать выше своей головы. Зампотылу – это зампотылу, до послед-него вдоха. Я думаю, он был так воспитан, и с этим живет теперь!
- Suum cuique , как говорим мы, люди тонкой душевной организации...
Внезапно Старик прекращает разбирать бумажные горы и изменившимся голосом говорит:
- Ты пойдешь с Морхоффом. Я разрешу тебе погрузиться на лодку, как только лодка будет
готова.
Идти с Морхоффом? – Это удар ниже пояса...
- Почему так? – спрашиваю, ошарашенный новостью.
- Прежде всего, потому что это последняя готовая к выходу лодка, которая у нас есть.
- Но, у нас никогда не шла речь об этом, – говорю потрясенный и одновременно думаю: только не так бесславно! Удирать как побитая собака.
- Прежде всего, потому что до этой минуты и Морхоффа не было. И никто не мог рассчитывать на то, что он снова сюда придет.
Стою как пришибленный и думаю: Это никуда не годный способ сообщать мне такое! Просто так – походя. Без предварительного обсуждения... И только затем думаю: Идти с Мор-хоффом? С этим совершенно подавленным недомерком? Идти – но вот куда? Что только под-вигло Старика на эту сумасшедшую мысль? Только-что-прибывшая U-730. Выйдет ли эта лодка когда-нибудь снова в море, это еще вопрос. Между тем, те, на острове давно уже знают, что лодка, за которой они охотились, пришла сюда и защелкнута здесь как в ловушке, полностью пронизанной лентами блокады. Пожалуй, отдельные господа уже руки в предвкушении потирают...
- И когда? – спрашиваю сухо, насколько могу.
- Сначала проведут приборку лодки. А это потребует определенного времени, – медленно отве-чает Старик. – Собственно говоря, ее также нужно было бы и на ремонт в доке поставить, но для этого у нас теперь совершенно нет времени.
Старик морщит лоб и погружается в раздумья. Приходится подождать, пока он снова начинает говорить:
- Два дня. В любом случае мы должны рассчитывать на два дня. Мы уже давно думали, каким способом можно вывезти важный материал. Теперь должны организовывать это второпях.
- И куда мы должны идти, если позволите такой вопрос?
- В La Pallice. Уже получен приказ: Морхофф идет в La Pallice.
La Pallice? Почему в La Pallice?
- В этом же нет смысла, – говорю Старику. – Они уверенно прибирают к рукам Атлантические гавани одну за другой. Рано или поздно La Pallice ждет такая же судьба.
- Стратег! – бурчит Старик недовольно. – Не забивай опять себе голову проблемами командования!
Не могу найти чем занять руки и только удивляюсь тому, что говорю твердым голосом:
- Через два дня всякое может произойти. Я имею в виду продвижение Союзников.
- Да ну?! Зачем тебе такие хлопоты? Они должны сначала перевести дух, и, кроме того, обу-строить свои плацдармы.
- Ну и отлично.
- Ты, конечно, получишь новый приказ на следование в Берлин – опять как курьер.
- Из Бреста в Берлин через La Pallice – это что-то новенькое!
- Да задолбал ты меня уже! – веселится Старик и улыбается.
Сделать приборку! – думаю про себя – я должен прибраться, если мне предстоит таким вот образом, наспех, свернуть здесь все мои дела – выкинуть все лишнее. Ну, однако, полно турусы разводить: пора делом заняться. Просмотреть свои тряпки, все рассортировывать, выкинуть лишнее... Omnia mea mecum porto – моя скудная жизнь приносит свои блага, да не забыть свой Contax и те пленки, где мои сердце и душа.
Я обязательно должен взять на борт свой, привычный мне, брезентовый портфель со все-ми пожитками и, может еще чуть больше. Мои рукописи, например. Что же касается моих кар-тин, эскизов и проектов, то их придется списать с довольствия. Громоздкие, во всяком случае, это точно, и все те, что нельзя свернуть в рулон. Так много, как я приготовил для перевозки автобусом, этого, конечно, мне взять не позволят...
Теперь надо позаботиться о, по возможности, правильном способе ухода, размышляю,
осматриваясь и вытягиваю левую руку так, что рукав куртки задирается и освобождает наручные часы, и говорю как можно более равнодушно:
- Пожалуй, время для упаковки вещей.
- Отнесись к этому походу как к простому переезду морем, – ободряет меня Старик, желая успокоить.
В этот момент снова начинают дребезжать и стучать стекла. Следуют серии взрывов, но Старик едва поднимает голову. Только когда снова воцаряется тишина, он направляет на меня взгляд и говорит:
- Там будет, однако, тесно! С вами отправятся еще штук пятьдесят чиновников с верфи – высших чинов серебрянопогонников, самого высокого ранга. Мы должны вывезти этих господ отсюда. В них, по-видимому, будут еще нуждаться для нашей окончательной победы...
- Веселенькая будет поездка! – говорю с тоской в голосе.
- Могу лишь представить! – парирует Старик и при этом странно самодовольно смотрит на
меня. – Морхофф уже смирился.
- То боеприпасы, то серебрянопогонники..., – говорю в унисон, стараясь придать голосу веселые нотки.
- И ты, как курьер, там будешь уместен, – добавляет Старик. – Секретные документы должны быть отсюда также, безусловно, вывезены... Я же сейчас отъезжаю к Рамке. Он должен
подписать твой приказ о выезде.
- Почему сам Рамке?
- Брест – это Крепость, если ты все еще не заметил, а Рамке – комендант этой Крепости... И без него ни одна мышь из Крепости не выскользнет. Звучит в рифму: мышь – кышь!
Спустя секунду остаюсь в кабинете один.
Через закрытые окна доносится сильная стрельба зениток, и тут же в комнату проникает гул самолетов. Слышу отрывистые команды и стук сапог людей, спешащих к Бункеру: истребители-бомбардировщики проносятся на бреющем полете! – Господи-Боже, надеюсь, Старик проскочит! Не хватало еще, чтобы по дороге бомба попала в его автомобиль!
Когда воздушная атака заканчивается, тащусь в свою комнатку и сижу там за закрытыми ставнями, в тепле своего гнезда между всяких вещей, неспособный заниматься их сортировкой и упаковкой, не говоря уже о том, чтобы ясно мыслить. Мысли кружатся как снежинки: Сейчас решается моя участь! Если Старик проскочил невредимым под бомбежкой, то он как раз в это время уже должен быть у Рамке.
Насколько знаю Старика, он станет продавливать свое намерение погрузить меня на под-лодку всеми способами. В таких ситуациях он может действовать как прирожденный дипломат.
Командировочное предписание в Берлин – неплохо! Но как я должен добираться от La Pallice до Берлина, это уже дело случая... Я быстро плюю через левое плечо «Тьфу, тьфу, тьфу!» и стучу по столу согнутым правым указательным пальцем. Так принято и надежно помогает.
Когда Старик вернется, лучше быть в его кабинете, говорю себе. А потому, обратно – в главный корпус! В кабинете Старика пристально всматриваюсь, какое-то время из окна во двор флотилии, затем пролистываю газеты, которые Старик отобрал для сжигания. Читать не могу – у меня слишком расшатаны нервы.
Время тянется мучительно долго: проходит один час, два часа.… Теперь мне нужен кто-то кто смог бы объяснить мне понятие теории относительности и сумел бы успокоить мои нервы.
Когда уже в сотый раз подхожу к окну, то вижу, как подъезжает машина Старика. В вис-ках начинает стучать. Чтобы успокоится, встаю и делаю несколько шагов, словно тигр в клетке. В следующий момент Старик рывком раскрывает дверь, и, увидев меня, говорит на выдохе:
- Вот твой приказ на командировку. Теперь правильные бумаги вдвойне важны.