- Выходите с наступлением темноты, – говорит Старик вновь, словно напоминая. – Достигнете фарватера еще до полночи. По воде пойдете с сопровождением до точки поворота и затем начнете движение под шноркелем – это значит: под водой пойдете вплоть до фарватера La Pallice.
Я подхожу к настенной карте, взглядом ощупываю путь следования до La Pallice и спрашиваю себя, что ждет нас. Хоть бы только в La Pallice не повторилась ситуация у Cherbourg! Никто не знает, насколько сильны янки, никто здесь не знает силу наших собственных войсковых соединений.
По меньшей мере, в том, что касается экипажа U-730, Старик меня успокоил:
- Народ исключительно опытный... У некоторых из них за плечами уже десяток боевых походов.
Людей вернувшимися живыми после стольких походов можно по пальцам пересчитать. Лод-ка имеет хорошо образованных и опытных специалистов. Но, к сожалению, этого не скажешь об офицерах. Они являют собой только-только выпущенные из училищ молодые кадры – все, кроме старшего инженера-механика. Поэтому командир лодки уже завалил Старика жалобами. На это как-то намекнул доктор.
Горит Арсенал. Едва французы покинули город, удары с воздуха, кажется, следуют один за другим. Медпункт у доктора полностью забит людьми. Сауна используется как морг.
Взрывы вздымают в воздух тучи серой пыли. Крыши отдельных зданий сброшены на мостовую. И там они образуют теперь, словно сбитые в кучи спятившими великанами, беспорядочные баррикады из камней и бревен, обмотанные путаницей проводов и искривленными железными балками.
Проезд к Rue de Siam обрамлен осколками витрин и оконного стекла словно льдинками. Они ярко мерцают, отблескивая под лучами ослепительного солнца.
Перед горой мусора, которая как вал лежит перед огромной дырой во фронтоне одного из домов, стоит, спиной ко мне, старуха. К ней подходит мужчина. С медленной нежностью кладет женщине руку на плечи: Зрелище – ревмя реветь.
Несмотря на эвакуацию, все же некоторые, очень старые французы остались в городе. Я не знаю, на что они рассчитывают. Им следовало бы знать, что здесь камня на камне не останется. Штурман флотилии идет с обеспокоенным выражением лица. Когда я появляюсь в его комнате, он неожиданно выпаливает:
- Эти медсестры, ну и злые они теперь.
Поджало бедолагу, думаю про себя. Ужель у него в подругах только одна медсестра? Я пробую себя в роли утешителя:
- Ну, у них дела идут лучше, чем мы думаем. Все же, наши дорогие противники признают Красный Крест и тому подобное.
- Если Вы имеете в виду янки, говоря это – то да. Но французы, те, пожалуй, едва ли. Не будем все же обманывать себя: Мы не трепещем перед Союзниками – или мы можем сказать так: не-много трепещем. Но перед французами задирать руки вверх? – Мне это не по вкусу!
Мне пришлось бы соврать, если бы я захотел противоречить ему. Но чтобы произнести хоть какие-то слова утешения, лишь пожимаю плечами и говорю:
- Скверные времена.
- Можно, пожалуй, и так сказать, господин лейтенант.
Француженки, которые спутались с немцами, также оказались в тяжелом положении.
Красивые близняшки в La Baule, например, влюбленные в «неразлучную парочку» – двух командиров-подводников, которые постоянно прикладывали все усилия, чтобы вместе выхо-дить в море и в одно и то же время ложиться на ремонт в док. Не хочу расписывать себе, как сложится жизнь этих девушек, если Maquis осуществят свои угрозы.
Через открытое окно слышу гремящий шум проходящей колонны. Наши подразделения? А если это уже янки?
Так непродуманно ведущуюся войну на суше как здесь я никогда не мог себе представить. Мы даже еще не знаем, идет ли речь о танках, прибывающих с севера, только как об отдельных передовых отрядах янки или они представляют собой всю американскую бронетанковую мощь и поэтому, в ближайшее время, можно не ожидать значительного давления на наши позиции.
Штурман флотилии узнал, что старший инженер-механик U-730 столкнулся с трудностями при получении кислорода:
- Оберштабсарц приказал сложить все кислородные баллоны в пристройку к его новой операционной, – говорит он мне, – и теперь не хочет никому из этого запаса выдать хоть один баллон. При этом Доктор совершенно точно знает, что мореманы в лодках нуждаются в кислороде так же как раненые. Но, у нас здесь, дела идут теперь под девизом: «Своя рубаха ближе к телу».
Судя по виду, этот возмущенный человек ожидает от меня каких-то слов в ответ, но что я должен сказать?
ЧЕЛОВЕК ИЗ СД Направляюсь к Старику. Когда, уже почти дойдя до кабинета, вижу, как какой-то чело-век высокого роста выходит из помещения в коридор. В бледном полусвете различаю высокие сапоги, острые очертания форменных брюк, портупею с кобурой, высокую, задранную тулью фуражки защитного цвета.
- Кто это был у тебя? – интересуюсь.
- «Кто сует повсюду нос, Бывает часто бит, как пес» , – отвечает он к моему удивлению и оставляет меня стоять словно большой вопросительный знак посреди кабинета, пока, наконец, милостиво не выдает:
- Один из крыс!
И больше ничего.
Обхожу письменный стол, иду к окну и смотрю во двор. Какая-то машина поднимается к въезду во флотилию, и я напряженно наблюдаю, кто выйдет из нее.
- Опаньки! Да это же наш друг из SD ! – вырывается у меня.
Старик поднимается, с любопытством, кидает взгляд в окно и бормочет:
- Ой, кто это к нам пришел? – странно детским тоном, оттопырив нижнюю губу. – Уже второй – и на этот раз уж точно высокий визит... Вы только посмотрите!
- Мне смотать удочки? – спрашиваю обеспокоенно.
- Скажу иначе, оставайся-ка поблизости ... Садись за стол, вон там, и изображай из себя занято-го по уши каким-нибудь делом человека.
Старик дает мне с полдесятка папок и говорит:
- Почитай-ка это – очень интересно! И делай себе заметки по ходу чтения. – Затем еще бормочет: – Шутка... Это всегда так называли: «Крысы бегут с корабля» – но сегодня эту фразу следовало бы изменить: «Крысы хотят на корабль!»
В этот момент понимаю, что подразумевает собой этот визит и что хотел тот парень в высокой задранной фуражке, который только что исчез из кабинета Старика.
- Надеюсь, они встретятся еще на лестнице, – задумчиво произносит Старик.
Тут мне приходит на ум, как на самом деле звучит изречение о крысах, и я говорю:
- Крысы покидают тонущий корабль – так это называется...
Старик смотрит на меня секунду широко открытыми глазами, но смущение ему не прису-ще. Он весело отвечает:
- Скажем-ка лучше – поскольку мы не такие суеверные: Палачи оказывают нам честь... Госпо-дин Кригсгерихтсрат впрочем, также уже здесь побыл. Он так жалобно стонал! Твой особенный друг – тот, с фотографиями.
У меня возникает глоточный спазм от нервного напряжения, который не могу подавить: Эти фотографии преследуют меня с тех пор, как я их увидел.
- И ты ничего не говоришь по этому поводу? Ясно ведь, что он всеми силами старается смыться отсюда: Он же не одного француза поставил к стенке...
- И не только французов..., – говорит Старик и погружается в свои мысли. – Я бы не хотел его даже в кабинете оставить...
Затем, быстро отворачивается от окна и говорит так резко, что звучит как шипение:
- Теперь, однако, я слишком напряжен! – и добавляет: – Короче, сиди там и изображай из себя сверх головы занятого делом человека!
В следующий миг уже стучится в дверь адъютант, и в ту же секунду Старик хватает труб-ку телефона и гремит низким басом в нее:
- Я не могу этого подтвердить, господин капитан!... Интересно, господин капитан!... Однако, это только одна сторона медали, господин капитан...
Этим он делает озадаченному адъютанту знак, что занят разговором по телефону, но этот дурак адъютант стоит в дверях с непонимающим видом, так как он не слышал никаких звонков. Старику приходится выгнать его, будто курицу, сильным взмахом свободной руки из кабинета.
- Я бы не стал рассматривать это так серьезно..., – гремит он далее в трубку, – Во всяком случае, мы снаряжены, чем сумели, господин капитан... Принять решительные меры? Да, Вы правы. Здесь поможет только совершенно жесткое принятие решительных мер. Все же, они не должны думать, что могут издеваться над нами. С нами это у них не пройдет, господин капитан!... Совершенно согласен с Вашим мнением!