Сижу с таким видом, словно не расслышал и не понял этого телефонного разговора: Старик же кивает молчащей трубке.
- Все это так и выглядело уже с самого начала, господин капитан. На это, к сожалению, не было обращено должного внимания! Если бы нам удалось подавить это в зародыше... – Затем произносит лишь: Гм, гм! – изменив высоту голоса. И выждав паузу, внезапно снова наступает, и при этом голос звучит резче, чем прежде:
- Проход должен оставаться свободным в любом случае, господин капитан... Нам требуется больший объем пространства для маневра с обеих сторон... На это я прошу обратить внимание в любом случае... Так точно, спасибо, спасибо... Я полностью полагаюсь на Вас!... Так точно, благодарю Вас также! Хайль Гитлер, господин капитан.
Старик хлопает телефонной трубкой так сильно по вилке аппарата, будто желая разбить телефон. И при этом широко улыбается мне. Я беззвучно шлепаю губами и хлопаю руками, изображая крики «браво!» и овации, недвижно сидя на своем месте.
Старик кричит:
- Адъютант! – и когда тот стремительно входит, жестом показывает ему, что наш посетитель теперь может войти.
- Хайль Гитлер, господин капитан! – отрывисто произносит приезжий.
- Хайль Гитлер! Господин ...? – отвечает Старик и делает вид, что поперхнулся воздухом. – Прошу прощения! – он успокаивается. – Я все еще не разбираюсь, к сожалению, в Ваших званиях и знаках.
- Оберштурмбанфюрер Merkert, господин капитан! – довольно резко отвечает тот и, хотя он уже сидит, слегка пристукивает каблуками.
Старик предлагает ему кресло, стоящее, согласно старому правилу криминалистов, таким образом напротив стула Старика, что посетителя освещает полный свет, в то время как лицо Старика остается в тени.
Непостижимо: Старик ведет себя фактически так, будто вовсе не имеет представления об этой должности в СД вопреки различным своим встречам.
Неплохое начало, – думаю про себя. В то время как я изображаю полную концентрацию на своих бумагах, мне приходится вновь удивляться: Старик окутывает этого человека из СД – вместо того, чтобы перейти к делу, совершенно вопреки своей особенности, – незначительными замечаниями о погоде и состоянии обороны территории флотилии, о наличие компетентных специалистов, хорошей предусмотрительности врачей и еще черте о чем. Человека из СД должно было бы, пожалуй, уже стошнить от этого словесного поноса.
- Да, – говорит Старик, – в такой ситуации для флотилии подлодок делается все возможное. Я бы хотел сказать: даже необычные задания, которые в таком положении еще присоединяются к имеющимся обычным.
Я отчетливо понимаю: Это приманка. Здоровый как бык руководитель СД – его лица я так и не смог еще разглядеть – тут же сразу отрывисто выпаливает:
- Кстати о необычных заданиях, господин капитан...
- Да? – спрашивает Старик протяжно.
- Мы слышали, что одна Ваша подлодка должна покинуть Крепость...
- Ах! – восклицает Старик с таким видом, словно это известие его очень поразило.
- И что в этом случае из Крепости будут вывозиться также и служащие верфи.
- Вывозиться...? – эхом вторит Старик.
Шелест моими бумагами – это, в течение какого-то времени, лишь единственный шум в помещении. Старик вовсе не думает о том, чтобы поддерживать диалог в активном состоянии. Я еле-еле сдерживаю дыхание от напряжения. Широкая, в форменной одежде от первоклассно-го портного, спина поднимается передо мной, и слышно пыхтение человека из СД.
- Могу я – могу ли я выразить мое мнение, господин капитан? – с силой вырывается из него.
- Конечно, можете, господин...
- Оберштурмбанфюрер, господин капитан... Наша – моя транспортировка из Бреста, могла бы... могла бы ... пожалуй, так скажем: рассматриваться как имеющая преимущественное значение.
Теперь я уже просто откладываю бумаги в сторону и поворачиваюсь вполоборота на вра-щающемся стуле, чтобы получить возможность увидеть реакцию Старика. А тот, как опытный артист разыгрывает отчетливыми изгибами бровей недоуменное удивление.
- Преимущественное значение, Вы сказали? – наконец повторяет он медленно и задумчиво.
- Да – именно так...
- Вы имеете в виду из-за Вашей особой военной значимости?
Говоря это, Старик и звучанием голоса и выражением лица, придает своим словам налет цинизма. Он делает это так, как будто не хочет спугнуть быка из СД преувеличенной вежливостью.
- Это утверждение, господин капитан, если я могу здесь это сказать...
- Здесь можно говорить все! – перебивает Старик уже с отчетливым цинизмом в голосе.
- Так вот – это утверждение ... это утверждение относится не ко мне, – заикается наш «провинившийся».
Старик молчит и молчит. Снаружи облако закрывает собой солнце, и теперь я более четко могу видеть лицо Старика: Почти не моргая, он смотрит на «быка» из СД в ожидании.
Чем дольше продолжается молчание, тем ярче Старик иронично играет уголками рта. На-конец, он вкрадчиво спрашивает:
- К кому же тогда?
- К руководству, господин капитан.
- К Вашему руководству, так скажем!
Ну сказанул! Как этот бычара должен теперь среагировать? Не могу пропустить ни одного нюанса! Психология! Наука! В этом помещении сейчас состоится крайне увлекательный психологический эксперимент.
Человек из СД должен кипеть внутри, но он не может этого показать. Как долго, спрашиваю себя, сможет этот тип выдержать такое внутреннее давление?
- Жарко сегодня, – говорит Старик как бы между прочим. И затем ко мне: – Открой-ка окно.
Снова прекрасно разыгранная пауза и затем – как будто служебное уже выполнено, развязно произносит:
- Наконец-то настоящее лето. Разгар лета.
Из открытого окна доносятся отчетливые выстрелы танков и артиллерии и можно слышать звуки разрывов. Об этом каждый раз сообщает дребезжание стекол.
Я усаживаюсь теперь так, что могу видеть также и полупрофиль человека из СД: Что за противная, изрезанная шрамами рожа!
Некоторое время этот парень сидит с отсутствующим видом, затем явно борется со слова-ми, готовыми сорваться с губ, и поворачивает свою фуражку, которую держит как мишень пе-ред животом, слева направо, и справа налево. Внезапно ртом, сложенным в овал, он хватает как карп воздух и выжимает из себя:
- Господин капитан, если мы – из СД – будем схвачены ... во вражеские руки...
«Бык» не продолжает. Он, легким покачиванием верхней части туловища из стороны в сторону, слабым пожатием плечами и подрагиванием век, демонстрирует, что у него больше нет слов.
Старик выказывает явный интерес. Он слегка скосил голову, рот полуоткрыт, руки на краю стола, большие пальцы сцеплены в замок под столешницей.
Ситуация становится мучительной. Но Старик наслаждается ею. Он дожидается еще од-ного глубокого вдоха быка из СД, и затем бросает ледяное:
- Конечно.
Услышав это «бык» три раза коротко кивает. Затем опять крутит фуражку, и, наконец, указательным пальцем правой руки судорожно ощупывает раскрасневшуюся шею за воротни-ком. Старик с интересом следит за этим движением, которое делает бычара, и то ли с вежливо-стью, то ли с насмешкой говорит:
- Немного туговат, этот Ваш воротничок для лета...
Этого замечания становится уже слишком для человека из СД. Взгляд бьет как молния, а бледные ресницы раздраженно хлопают. Тем временем лицо так раскраснелось, как будто его сейчас разорвет от скопившейся крови.
И опять воцаряется мучительное молчание. Старик не думает о том, чтобы молвить какое-нибудь ключевое слово. Он полностью отдается напряженному подавленному состоянию.
Только когда от особенно громкого взрыва все вздрагивает в комнате, Старик весело восклицает:
- Ничего себе!
Теперь «бык» из СД так сильно моргает, словно ему в глаз влетела мошка. Он делает так, чтобы помешать стекающему со лба поту. Мне интересно, почему он не вытирает лицо? Может быть, у него просто нет носового платка? Являются ли носовые платки в глазах СД одним из признаков недостойных настоящего мужчины или даже признаком дегенерации?